хора. Первое отделение состояло из шедевров русской духовной музыки, второе — из академических обработок русских народных песен. Параллельно с конферансье объявление номеров дублировалось двумя переводчиками-синхронистами на английский и французский языки — полный зал иностранцев, а вы как думали!

Картина маслом:

— Русская народная песня, - торжественно объявляет конферансье, — в обработке Синенкова "Ох вы сени, мои сени"!

— Рашн фолк сонг, — бодренько так дублирует в микрофон первый синхронист, — элаборэйшн бай Синенкуофф... — далее возникает небольшая пауза, очевидно для осмысления перевода, после чего слегка дрогнувшим голосом, — "О холл, май холл... "

Хор на сцене мелко-мелко затрясло — все пытались сдержать истерический смех. Дирижёр выпучил глаза и странно покачнулся.

Французскому синхронисту было сложнее:

— Кансён алля рюс, — многообещающе начал он в микрофон за кулисами, — элаборасьён дю Синенк-офф, — и тут впал в какой-то совершенно неприличный ступор, продолжавшийся секунд двадцать. После чего обречённо заявил: "Вестибюль... Мон вестибюль... "

Хор согнулся пополам от могучего русского хохота — бесмысленного и беспощадного: с лошадинным ржанием басов, похрюкиванем теноров, истеричным взвизгиванием сопран, и рыдающим "ой-бл#-не-могу! " альтовой группы хора, сопровождаемой размазыванием косметики по лицу, у троих от смеха упали папки с нотами — партитуры разлетелись по всей сцене, чем вызвали новый приступ...

Иностранная публика была в восторге, ибо подумала, что теперь так и надо, а вы бы что подумали. Французский синхронист горько плакал за кулисами, а дирижёру вызывали скорую.

Так вот, Кузя был беспородным, рыжим котом, с тяжелым характером, и одной из его особенностей была паническая боязнь улицы — Видимо, сказывалось тяжелое детство.

Отсутствие прогулок во дворе, Куздра с лихвой компенсировал прогулками по балкону и карнизам. Надо упомянуть, что жили мы на 9 этаже, поэтому, гуляя по карнизу, Кузя явно рисковал, но долгое время все заканчивалось благополучно.

Однако, как-то раз кот все-таки не удержался и рухнул с 9 этажа прямиком на клумбу около дома.

Спустившись, мы с родителями обнаружили вполне живого, сильно ошалевшего кота. После беглого осмотра было установлено одно повреждение – перелом правой передней лапы, причем сильный.

Благо, в семье все врачи — оперативно шину зверю наложили и дали валерьянки (чтоб шок снять).

После чего моя мама решила связаться с ветеринарной лечебницей.

Позвонив по телефону, разговор сразу не заладился, маме сказали, что сделать в такой ситуации ничего нельзя и вообще попросили ее их не беспокоить, а в крайнем случае привозить кота, которого они с удовольствием усыпят.

Надо упомянуть, что мама моя в нашем городе доктор известный, помимо практики в Республиканской больнице, еще и преподает в местной медицинской академии. Поэтому знают ее большинство местных врачей (либо вместе работали, либо учились).

После полученного ответа мама набирает телефон ветеринарки еще раз, но уже совершенно другим тоном представляется, а затем популярно объясняет собеседнику на другом конце провода, что с ним будет, а также, кто это с ним сделает, если он не оторвет свое мягкое место и кота не осмотрит.

В общем, со второго раза все получилось, повезли кота к ветеринару на осмотр, по результатам выяснилось, что перелом очень тяжёлый, и никаких возможностей у наших ветеринаров его поправить нет, в общем, либо кот хромает, либо усыпляем.

Но надо знать мою маму, женщину не только умную и талантливую, но очень упрямую и настойчивую.

Плюнув на ветеринаров, она решила забрать кота на работу, то бишь в больницу – самую крупную в республике, авось, местные эскулапы переломы получше лечат.

Принесла, в общем, кота травматологам (человеческим), после того, как костоправы отсмеялись, котика осмотрели и отправили на рентген. Не надо объяснять, что в тот день рентгенологи тоже поржали от души, но рентген сделали качественно и быстро. Тут надо отметить, что снимок кошачей лапы не сильно отличается от человеческого в плане размера и качества, но, если смотреть внимательно, то кошачьи коготки на снимке смотрятся более чем зловеще, эдакий рентген Фреди Крюгера.

В общем, принесли этот знатный снимок в травматологию и повесили на стенд, который изнутри подсвечивается, хирурги смотрят, изучают.

В этот момент в кабинет влетает начальник травматологического отделения, видит мою маму, видит, что остальные его подчиненные вместе с ней изучают рентгеновский снимок, понимает, что коллеге – моей маме, нужна помощь и с этим пониманием начинает действовать:

— Здравствуйте, коллеги – быстро подлетает к стенду, профессиональным движением берет снимок, быстрый взгляд.

— О, классический перелом кости в луче, — взгляд постепенно переводится на кисть, видит этот когтистый ужас, и задает искренний вопрос.

— О, а кто это!!!

Мораль: лучшие доктора сначала лечат, а уже потом смотрят, кого 

и всем доступен, любой вопрос решает за минуты.

Особенно я оценил легкость отправки в командировки. В другой конторе мне для этого приходилось 17(!) подписей собирать и плодить том документов. Возни на две недели. А тут сказка – устный минутный дебат. Я обосновываю, в ответ летят два-три вопроса. Точные, как акупунктура. Он вообще был молчалив. Вполне мог послать нахрен по итогам дебатов, вежливо.

Зато когда он молвил свое ОК и возвращался к просмотру матча, далее наступало чудо. От меня не требовалось ни единой бумажки. Все вертелось само. Я называл его секретарше день и час, не позже которого я должен был прибыть в тот или иной город, и не раньше которых оттуда убыть. С этих моих слов из ниоткуда появлялись: приказ о командировке, служебное задание, заявка на внешний сервис. Покупались авиабилеты, бронировался отель, организовывался трансфер, оплачивался оргвзнос конференции, виза и медицинская страховка – все это без моего участия. Меня спрашивали выбрать из пары готовых вариантов и что-то подписать.

Такой сервис доступен сейчас в России разве что ректорам крупных университетов. А я в общем-то просто менеджер среднего звена. Не по Сеньке шапка. Но люди быстро привыкают к хорошему.

Понял я, кого мы потеряли с прочной репутацией директора-бездельника, когда его очень нехорошо сместили и назначили нового. Молодого и ретивого. Вникал во все детали, завел исчерпывающие регламенты. Мы их месяца три писали в приказном порядке, но ни у кого сил не хватило дочитать продукцию соседнего отдела.

Сейчас он тоже история – давно уволили и его, и человека, его назначившего, и его начальника, и начальника его начальника. Запомнился игрой желваками и тем, что я заколебался прорываться в его кабинет по самым неотложным вопросам. Там всегда стояла живая очередь из других семи начальников отделов. Документацию по командировкам пришлось писать самому и собирать многочисленные визы. Устные дебаты, а надо ли ехать вообще, и зачем, растягивались до часа – чел явно был не в теме и с энтузиазмом в нее входил. Потом кончились пластиковые стаканчики в диспенсере для холодной и горячей воды. Потом и сама вода. Следом накрылся картридж цветного А3 принтера. Вскоре закончилась бумага и для обыкновенного. Начала рушиться сеть. Уволилась половина сотрудников. Впрочем, пятеро из них, самые красавицы, практически одновременно ушли в декрет. Две из них потом даже родили в один день. Во всех этих уходах новый начальник всерьез подозревал хитрую интригу предыдущего.

А у меня наступила ностальгия по прежнему директору-бездельнику. Созвонился, встретился с ним в ресторанчике. Поговорили за жизнь. Он теперь генеральный директор крупного издательства. "Да работы, собственно, никакой" — сказал флегматично – "сложившийся коллектив, хороший главный редактор. Выпуск сделает. А мое дело – чтобы _всегда_ была бумага для наших туалетов и для нашей газеты". Сказал именно в этом порядке. Именно с таким, очень мягким ударением.

— Футбольные матчи на новой работе по-прежнему смотрите? – ехидно спросил я.

— Ну да. А че там еще делать?