Самое популярное 9 ноября

что это она мне позвонила. Она сказала, что это другое.

Я стоял с двумя трубками, у меня подгорало, и я подумал: а мне кому позвонить? И понял, что некому. Все, кому я мог бы, в эту минуту тоже стояли у плиты с двумя трубками. Мы — те, кому звонят.

Нас называют поколением Х. Буква как в анкете, где не нашлось подходящей графы. У бумеров есть биография, у миллениалов пресса, у зумеров всё остальное, уже и альфы какие-то подрастают. А нам выдали крестик и забыли. Хотя если честно посчитать, кто кому что должен, нам полагалось бы не имя, а памятник. Желательно при жизни, пока есть кому посмотреть.

Начиналось всё, впрочем, мирно. У нас во дворе ключ носили на шее, на шнурке от ботинка. Не потому, что родители были плохие, а потому, что они были на работе, а мы были большие. В семь лет большие. Вот с этого "большие", по-моему, всё и пошло.

Родители наши жили в мире, где завтра было известно заранее. Институт, распределение, оклад, очередь на квартиру, через двадцать лет ордер. Цена была выбита прямо на вилке и напечатана на обложке книги, потому что никому не приходило в голову, что она может измениться. Денег у этого мира не было, зато было расписание. Государство, конечно, было сволочное, но хотя бы притворялось, что мы ему нужны.

Потом расписание начало сбоить. Сначала это было даже весело. По телевизору человек в очках молча водил руками, и вся страна ставила перед экраном трёхлитровые банки — заряжать воду. Бабушка заряжала, мама заряжала, мы смеялись, но пили.

Водку выдавали по талонам, сахар по талонам, за ними стояли с паспортом, и талоны на водку были твёрже рубля — ими расплачивались с сантехником. Мы варили джинсы в кастрюле с белизной, чтобы вышло "как фирменные", и ходили в видеосалон в подвале, где Шварценеггер говорил гнусавым голосом с прищепкой на носу. В программе "Взгляд" впервые сказали вслух то, о чём на кухнях говорили шёпотом, и родители сидели перед телевизором с таким лицом, будто им читают их собственный диагноз.

А потом расписание кончилось совсем. И выяснилось, что взрослые в семье теперь мы — вчерашние школьники с ключом на шнурке. Отец-инженер неделю молчал, потом поехал в Польшу с клетчатой сумкой. Доцент с соседнего этажа копал картошку на шести сотках, и это была не дача, а продовольственная программа.

Начальник цеха искал цех, цеха не было. Маме на заводе зарплату выдали хрустальными вазами, и она ездила менять их на рынок — ваза на мешок сахара. В ларьке у остановки продавали спирт "Рояль", "ножки Буша" и ликёр "Амаретто" одного цвета с ликёром и с ядом. А главное, исчезло то, чем родители дорожили больше зарплаты: уверенность, что послезавтра будет как вчера.

Деньги мы меняли столько раз, что перестали к ним привязываться. Сначала за три дня надо было успеть сдать сторублёвки, потом нули на купюрах росли быстрее, чем мы успевали их считать, потом нули отрезали обратно.

Сбережения родителей, те самые, "на чёрный день" сгорели вместе со сберкнижкой, и чёрный день наступил именно поэтому. Каждому выдали по ваучеру и объяснили, что это две "Волги"; у большинства он ушёл за бутылку. Потом мы сами отнесли первые заработанные деньги в красивый офис с рекламой по телевизору, и офис исчез вместе с рекламой.

Мы единственное поколение, которое умеет в уме переводить любую сумму в доллары, в зарплаты и в квадратные метры одновременно. Это не талант, это травма.

Мы выкрутились. Не все одинаково, но выкрутились. Научились считать деньги, договариваться, начинать с нуля во второй и в третий раз.

В тридцать переучились с кульмана на компьютер, в сорок писали первое в жизни резюме и объясняли двадцатипятилетней девочке из отдела кадров, чем занимались последние двадцать лет.

В пятьдесят освоили видеозвонки, электронные подписи и слово "онбординг". Каждые десять лет мир объявлял, что всё, чему мы научились, больше не нужно, и мы шли учиться заново.

И усвоили главное правило: никто не придёт. Ни государство, ни профсоюз, ни добрый дядя. Если проблема твоя — тебе и решать.

Теперь нам за пятьдесят, и у нас два фронта. Сзади — стареющие родители, которые до сих пор ждут от жизни порядка, справедливости и благодарности, потому что им так обещали. Мы водим их по врачам, объясняем, почему лекарство из рекламы не поможет, и втайне заводим им карту, чтобы пенсия не лежала под матрасом. Впереди — дети, у которых есть личные границы, травмы, выгорание, ресурс и ещё десяток слов, за которые нас в их возрасте отправили бы в комнату подумать.

Я утрирую, конечно. Но когда слушаешь, как двадцатилетний человек устал от токсичного окружения, невольно вспоминаешь, что в десять ты сам грел себе суп на газу, в двенадцать стоял за молоком с бидоном, а в пятнадцать кормил ужином всю семью. И никому, ни тебе, ни маме, не приходило в голову называть это подвигом. Это называлось "большой уже".

Так мы и застряли посередине. Должны вверх, должны вниз, должны государству, которое вспоминает о нас, когда нужны налоги. Родители вырастили нас с таким чувством долга, что им можно колоть дрова. Дети научились прекрасно объяснять, где проходят их границы. Наши границы потерялись где-то во время перестройки, вместе с вкладами в сберкассе.

А жаловаться мы не умеем. Нас учили обратному. Упал — вставай. Заболел — таблетку и на работу. Устал — отдохнёшь на пенсии. Если доживёшь.

Мы, кстати, единственные, кто ходил к врачу бесплатно, потом платно, потом по страховке, потом снова платно, и так и не понял, в какой из этих систем его, собственно, лечили.

Иногда я думаю, что наше поколение так и уйдёт: не от болезней и не от старости, а от усталости. Просто кончится завод. Слишком долго были взрослыми — за себя и ещё за троих.

Хотя нет, не сразу. Сначала доделаем. Досмотрим родителей, доучим детей, раздадим долги, починим то, что сломали другие. И только потом ляжем. С чувством выполненного долга — единственным чувством, которое нам точно разрешили.

И будет нам рай. А в раю — наш двор. Ключ на шнурке, никто не спрашивает, где ты был до десяти вечера, пиво отпускают с тринадцати лет, курить можно в поездах, самолётах и концертных залах, и никто ничего от тебя не хочет. Ни родители, ни дети, ни государство. Телефоны там не ловят. Оба.

Только денег там у нас не будет. Думаю, это предусмотрено специально. А то ведь опять кому-нибудь отдадим.

уволился в первых числах сентября. Предмет раскидывали между учителями, и я — трудовик — вцепился за эти два часа. Потому что Историю Древнего мира любил с детства, неплохо знал.

И ещё дважды повезло! первый раз оказалось, что есть замечательное методическое пособие под авторством Годера, где расписан почти каждый урок. Какие задать вопросы по прошлому материалу. Что нарисовать на доске по новому материалу. Какие есть диафильмы и плакаты-картинки... Как рассказывать... Какие задать вопросы по новому материалу... Годер — был ВЕЛИКИЙ методист! Поклон его памяти! В методическом кабинете ГОРОНО это пособие не предложили. А учительница истории на пенсии, к которой меня привела моя девушка, меня опросила, протестировала, сочла достойным, и эту книгу мне отдала.

Второй раз, когда оказалось, что этот пятый класс — уникальный. Жадный к знаниям!

Я рассказывал — впитывали ушами, глазами и раскрытыми ртами. На каждый мой вопрос — лес рук! (ну, и предмет, конечно благодарный — мифы, легенды, герои, подвиги, красавцы и красавицы...). Звонок на перемену — "Мы не пойдем! Спросите ещё! Расскажите ещё! "

Проблема была — по классической тогдашней методике мог за урок опросить и поставить оценки только 5-7 человек.

А ответить хотели все 27!

Как-то сообразил-придумал тестовую систему.

Составлял на каждый урок до 20 вопросов по прошлым пройденным материалам с ответами "да"-"нет".

Урок вел по стандартной схеме, но оставлял в конце 2-3 минуты на этот опрос.

Раздавал им листочки, где надо было только в столбик записать номер вопроса, и поставить плюс или минус.

Как они любили эти тесты!

После звонка на перемену бегом сдавали эти листочки, и ждали оценок.

Тут же проверял их по своему шаблону, и выставлял каждому "5" и "4".

Пятерок всегда было больше.

Они убегали в столовую, если успевали, или на следующий урок.

А я выставлял в журнал оценки, и бегом относил журнал к их следующему учителю. Которая уже волновалась, что звонок на урок прозвенел, а журнала нет.

И каждый их урок по истории — у каждого оценка в журнале!

Не все были суперспособными... Обычный класс — с середнячками. Но все тянулись. Всем было интересно...

И вдруг пришел второгодник.

Он не слушал. Ему было не интересно. Всё время что-то гундел. Отвлекал соседа по парте, соседей спереди и сбоку. У этих сразу снизилась успеваемость.

Трудно рассказывать, спрашивать, когда кто-то в аудитории говорит одновременно с тобой.

У меня — план урока. Расписана каждая минута. И каждая минута интересна и мне, и всему классу. А я отвлекаюсь на него, успокаиваю... Учебный процесс срывается. Радуюсь каждому его прогулу. Потому что при нём — что-то не додаю остальным.

Молодой я был — плюс-минус 30. Он — всё больше наглел. Сорвался я однажды... Не буду сейчас — потом может расскажу. Продолжением...

А в тот год в качестве эксперимента ввели экзамены в каждом классе по выбору учеников.

И во всех классах дети относительно равномерно выбирали предметы для экзаменов. А эти пятиклашки — все выбрали Историю!

Завуч схватилась за голову:

— Виктор Николаевич! Отговорите их! На экзамен по расписанию два академических часа! Мы не успеем принять у 27 человек!

Я разводил руками, и радовался!

На экзамене было, как на уроках:

— Понятно! Первый вопрос ты знаешь! Хватит! Переходи ко второму!

— Второй я тоже знаю! Но я ещё про первый не всё рассказал!

35 почти лет прошло. До сих пор их люблю!

и военные-консультанты, принимавшие непосредственное участие в создании киноленты, четверо суток не знали, чем себя занять. Про военных консультантов можете не удивляться: во времена СССР к киношникам целые реальные подразделения армии приписывали для достоверности, для массовки, и так далее, и тому подобное.

Ну, как водится, каскадёры и военные заскучали, немного выпили. Без фанатизма, но достаточно для того, чтобы офицеры — капитан и старший лейтенант, решили прямо в поле пострелять по банкам и другому мусору из ППШ, имеющегося у них на вооружении и из недавно принятого АК. За всем этим весельем наблюдала почти вся съёмочная группа. И даже актёр Евгений Яковлевич Весник, отпущенное ему время тративший с немалой пользой — разучивая новую роль для другого фильма. Дабы войти в образ, он даже нацепил на нос пенсне, манишку и дурацкую соломенную шляпу.

Наблюдая за стрельбой военных, а также за тем, как старлей с ППШ явно проигрывает по очкам капитану, Весник смешно пошевелил наклеенными усами и подошёл к старлею.

— Ну, кто так стреляет? Дай, я тебе покажу, мальчик, как это делается, — сказал Евгений Яковлевич, сноровисто беря в руки ППШ и бодро, в несколько коротких очередей, с ювелирной точностью сбил все мишени.

На этом он не остановился. Под удивлёнными взглядами он подошёл к капитану, взял в руки новенький АК и сделал несколько выстрелов из него.

— Дааа... — заключил он, рассматривая оружие.

— Из этого, конечно, куда сподручнее. Хорошая машинка.

Военным (и не только военным) с отвисшими челюстями, в отличие от директора каскадёрской группы Мезенцева, было невдомёк, что этот смешной мужичок в пенсне и соломенной шляпке -ветеран войны, имеющий потрясающий калейдоскоп наград, полученных за такие подвиги, о которых кино снимают.

Напоследок довольный произведённым эффектом Весник обернулся и сказал:

— Если вы попросите покидать меня гранаты, пострелять из миномёта или пушки, то я всё это умею, но делать не буду. У меня теперь другая профессия....