дома, странная многоногая лошадь скакала по фиолетовому полю, и на фоне занавески цвета запекшейся крови сидела еще более странная женщина — одновременно и в фас, и в профиль. И сами художники были под стать своим произведениям.

Не сразу Люся нашла то, что надо. На картинах у солидного дядьки в берете красивые девушки вбегали в набегающие волны, выглядывали из-за белоствольных берез, лежали, жарко раскинувшись в разнотравье, глядя на зрителя со скромным лукавством. Правда, смущало то, что девушки были голыми, а та, что вся в лютиках и васильках, напоминала хрестоматийные строки: “под насыпью, во рву некошеном, лежит и смотрит, как живая”.

— А вы пишете портреты? — спросила Люся.

— На счет раз, — ответил художник.

— А сколько это будет стоить?

Художник ответил. Люся про себя ахнула, но не отступила:

— А с котиком на руках можно?

— Хоть с крокодилом, но за котика придется доплатить.

И хоть у художника и было заказов по горло, но как раз сейчас он оказался немного свободен, так что начнет портретирование уже сегодня вечером.

Художник пришел, как договаривались, но не с кистями, красками и мольбертом, а с дешевой “мыльницей”.

— Сейчас так все делают. Вот Никас Сафронов — страшные тысячи за портрет берет, а тоже по фотографиям, — объяснил художник.

— Ну, давайте пожелания.

— Знаете, — сказала Люся, смущаясь, — я бы хотела быть на портрете помоложе. Немножко. Чуть покрасивее. В голубом платье — любимый цвет. Потом, вот волосы, у меня, видите ли, аллергия на любую краску, а всегда хотелось быть с такой рыжинкой. Ну, вы понимаете?

— Чего ж тут не понять, — сказал художник.

— Все так хотят, чтоб с рыжинкой. Идите, переодевайтесь. И кота берите.

Люся замялась:

— Платье я не купила. Такие цены. Что платье — сносишь, и как не было. А портрет на всю жизнь. Вы уж как-нибудь сами платье, пожалуйста. А котик у меня такой, знаете, своеобразный. Пушок! Пушок!

Художник только крякнул, увидев Пушка, подобранного в младенчестве и за два года превратившегося из трогательного, жалобно мяукающего комочка в наглую, бесчувственную и прожорливую скотину (и безо всяких там глупостей, типа уютных мурлыканий на коленях у хозяйки), причем все эти качества явственно читались на его шкодливой морде. Но Люся его нежно любила.

— Котика тоже подправим, — решительно сказал художник.

Нафотографировал Люсю и кота и ушел с авансом.

Но не исчез, не обманул, через неделю принес портрет.

Тетки из Люсиной бухгалтерии, пришедшие посмотреть и ремонт, и портрет, проглотили свои раздвоенные языки.

С портрета со скромным лукавством глядела сидевшая в кресле молодая красивая женщина, с рыжеватыми волосами, в открытом голубом платье, немножко похожая на Люсю, а на руках у нее был огромный рыжий кот чрезвычайно умильного вида.

Но было на портрете кое-что еще, отчего заткнулась даже главная кобра Кира Семеновна. Рядом с креслом на картине был придуман дверной проем в прихожую, и художник даже нарисовал в этой прихожей вешалку, на которой висели мужской плащ, мужская куртка и черная мужская шляпа.

Все-таки это был очень хороший художник...

а то нет же – мотоциклист.

Дети существа жестокие, к этой девочке так и приклеилась до 10-го класса кличка – Немецкая мотоциклистка (фамилия ее Немцова).

Вроде бы наше-то цветное время появилось столько новых, небывалых ранее профессий, что вроде бы и удивляться немодно, но я недавно все же удивился...

У сына первоклассника, учительница по обыкновению всех опрашивала: а кто же собственно ваши родители? (ничего на свете не меняется) Все родители, как родители, но один мальчик выдал: мой папа работает хоккеистом.

Все конечно сказали, что это круто (слово респект они еще не проходили), да и только.

Я заинтересовался и попросил сына узнать у этого мальчика: папа сам играет в хоккей или работает тренером?

Выяснилось, что таки да, играет почти каждый день на позиции вратаря, хоть ему уже 45 лет. Все это было как-то странно.

Природное любопытство меня не отпускало. Я попросил жену узнать поподробнее. Она у меня как раз жизнью школы охотно интересуется: чешки, сменки, классные поборы... знает всех мамаш класса.

Отвела сына в школу, встретилась с женой хоккеиста и вечером рассказала вот такую историю: Папа этого мальчика — Михаил, никогда не думал о хоккее и уж тем более о карьере вратаря.

Лет 10 назад, он был офисным планктоном и как заведено у планктона, раз в году они всем отделом затевали что-то корпоративно-героическое, чтоб хоть немного почувствовать себя пусть планктоном, но хоть не офисным, а настоящим океанским...

Решили поехать в ледовый дворец оплатить на часик лед и сыгрануть между собой в хоккей. Поскольку Миша единственный из всего отдела вообще не держался на коньках, его нарядили в казенную сбрую и поставили в ворота.

Он и раньше не любил ни футбол, ни хоккей, но тут сбиваемый маленькой злобной шайбой с ног, так и вовсе возненавидел все это дело...

Уйти, все бросить нельзя: начальник — колобок на конечках хочет выиграть, да еще с@ка покрикивает за пропущенные голы.

И вот в очередной раз, когда Михаил удачно успел увернуться от летящей в него шайбы и пропустил гол, начальник прямо весь зашелся. Видимо он сам себе казался Валерием Харламовым, колобок стал орать матом на юного дебютанта, грозя страшными планктонными карами.

И Мишу прорвало, он решил, что ему нечего терять, кроме своей пищевой цепочки (он итак находился в самом ее низу), снял ловушку да и от души зарядил своему бигбосу в пластмассовый бубен.

Коллеги, не доиграв оплаченного времени, с радостью укатили с поля своего поверженного колобка.

Миша стоял в воротах один среди пустой площадки и думал:

— Мне 35 лет, ни перспектив, ни денег и вот только что умудрился работу потерять...

Видимо кого-то на верху наш бравый вратарь изрядно повеселил и этот

"кто-то" решил взять его под свое крыло...

К Мише со скамейки запасных подъехали очередные пузатые хоккеисты и сказали:

— Правильно ты его "ушатал", деньги деньгами, но границу надо знать.

Миша:

— Какие деньги, я че-то не понял?

Хоккеисты:

— Так они уроды тебя еще и на деньги прокинули?

Короче давай постоишь у нас, оплата обычная 20 баксов в час, деньги вперед.

Миша:

— Кто кому 20 баксов в час?

Мужики отсчитывая деньги за два часа:

— А ты веселый...

С того дня Миша вот уже 10 лет работает хоккейным вратарем.

Каждый офисный супермен хочет быть нападающим, забивать голы и чувствовать себя Уэйном Грецки, а вот таскать в огромном бауле вратарские запчасти, весящие 22 кг никому не охота.

Про шайбой по лбу и коньками по горлу и говорить нечего.

Так Миша и живет – вечером хоккей с очередными чемпионами кредитного отдела, а ночью примочки, зато сам себе хозяин, кстати, его НХЛовские контракты с годами увеличились до 30-ти долларов в час.

А хоккей он все так же ненавидит...

экстрим для экстрима.

Я в войсках связи служил. Когда пришел из учебки в часть, мне дали аппаратную именно на "Захаре". Поначалу я матюкался и матюкался – он был крашеный-перекрашеный, одно переднее крыло кривое, бампер согнут, кунг как под обстрелом побывал. Да еще и электрооборудование оказалось изношенным, так что дурищу эту то и дело приходилось заводить "кривым стартером". Кто может себе представить, лучше не надо.

Но потом я "Крокодила" вполне зауважал. "Дубовый" до невозможности. Истинно военная техника – надежная и выносливая, как бронебойная болванка. Помнится один случай.

Стояли мы на точке; я был начальником радиорелейной станции. Кто в связи служил, знает, что такое релейщики на точке. 1 км до ближайшего села с самогоном и девками и 100 км до ближайшего начальства с уставом и дисциплиной. А работа – только в самом начале. Как связь наладили, всякие там ручки-кнопки-тумблеры не то что не нужно, нельзя трогать. Балдей – не хочу. Что и выполнялось совершенно неуставным образом. Неуставным в хорошем, товарищеском смысле. Сержанты-рядовые, деды-салаги – это дома, на виду, а в поле все по навыкам сообразно обстановке. Скажем, в село идет, сгущенку на "самарёк" менять, тот, у кого есть способности квартирьера, хоть бы ему сразу по возвращении в казарму на дембель. Потому как пить будут все, и он тоже, а хочется побольше и получшего.

Дело было зимой, а зима выдалась суровая. Ну, приехали, развернулись, пока я со связью вожусь, гонец в село пошел, а водила, проверив машину (мороз за –25), поляну готовит. Я каналы сдал, гонец уже тут с чем следует, все готово, расставлено. Налили, тяпнули – с морозца, а первачок отменный оказался. В аппаратной тепло, уютно, резервный комплект на музыку настроен. Еще тяпнули, закусили, еще… Эх, хорошо в Советской Армии служить!

Завыла служебка. Беру трубку – конец связи, без промедления сворачиваться и срочно на место дислокации основного узла. Блин, а Жору-то, водителя, развезло, еле на ногах стоит! Что делать? "С-Саныч, не бзди! М-мой папа водила, я с пяти лет езжу. Я з-за рулем еще и не такой бывал".

Что ж, делать нечего. ГАИ тут нет, да они нас и не трогают. А пока доедем до трассы, форточки в кабине открою, протрезвеет. Свернулись, поехали, а точка была в глухом лесу.

Только тронулись – плотный снегопад, метель, темно как в погребе, ни зги не видать. Карту я сразу в бардачок засунул по причине ненадобности: от одного дерева другого не видно, какая тут карта! И азимут тоже. Магнитный компас обычный, андриановский, без дефлектора, в железной кабине от него толку нет. Гирокомпас на петляние между деревьями, толчки и тряску на ухабах скоро обиделся и упорно показывал "цену на дрова в бухте Тикси". Ехали интуитивно. "Во-во, влево возьми! Еще, еще! Во, вот так, пока можно! "

Лес поредел, а машину начало бросать, трясти и швырять, как будто мы в овраг ухнули. Только уж очень глубокий что-то. И колеса вроде как не в воздухе крутятся, понемногу продвигаемся, куда надо. Долго так култыхались; наконец, впереди сквозь метель что-то зачернело и – все, мы на трассе! Но где, куда теперь? Ага, вон 6-е КПП "Дикой дивизии". Километров на 7 промазали от расчетной точки выхода. Но теперь – направо, и до своих все по хорошей дороге. К слову, "Дикая дивизия" — это танковая учебная дивизия "Десна". Тогда она подчинялась непосредственно министру обороны, а порядки там были и в самом деле дикие. Но что нам до них? Однако же – с КПП выбегает капитан с пистолетом, прапор, тоже с пистолетом, и пара курсантов. Хорошо хоть, что "курсам" на КПП автоматов не дают, а то они там до того задрочены, что и до беды недолго.

Капитан с прапором машут, останавливают. Выходим, документы показываем, объясняем. Ведут нас в их будку, звонят нашим, те удостоверяют. Вроде отпускают, но капитан спрашивает: "Почему, товарищ старший сержант, здесь выехали? Вам же (тычет в нашу же карту) нужно было вот по проселку вот здесь вырулить! " — "С дороги сбились, товарищ капитан! Погода, видите, какая. А водитель (тут я незаметно, но крепко наступаю Жоре на сапог) неопытный, года еще не прослужил. " — "Водитель неопытный… Да как же вы, … вашу мать, там вообще проехали! " — "Да что там такого, товарищ капитан, во имя Дембеля Святого, что там ездить нельзя? Нам что теперь, срочно антидот вкалывать и в санчасть бежать? "

Капитан внезапно успокаивается и тусклым голосом поясняет: "Не надо вам антидот. И в санчасть не надо. Вы по диагонали пересекли испытательный танковый полигон. Не учебный, испытательный. Он рассчитан и оборудован так, чтобы там танк побыстрее на части развалился. Связисты, … вашу мать. "

Жора философски пожимает плечами: "Так то ж танк. А у нас – "Захар".

необратимое. Значит, надо, чтобы она проиграла мне, и пораньше.

— Давай в шахматы, — говорю.

— Играю без ферзя. Выигрываешь десять партий подряд — забираешь мой планшет. Нет — стригу тебя как захочу.

Играем мы обе примерно одинаково: правила знаем, пару дебютов помним, а дальше как пойдёт. Проиграть партию без ферзя в таком раскладе невозможно. Почти. Сестра посмотрела на меня с жалостью, как на человека, который добровольно отдаёт планшет, и согласилась.

Первые партии она выигрывала с таким видом, будто уже выбирает чехол. К седьмой начала торопиться и зевать. На восьмой у неё был ферзь, ладья и светлое будущее, а у меня король и надежда. Она гоняла моего короля по доске, азартничала и загнала его в угол, где ему некуда ходить, а шаха нет.

— Мат! — кричит.

— Пат, — говорю.

— Ничья.

— Ну и ладно, я же не проиграла!

— А я и не говорила "проиграешь". Я говорила "нет". Десяти побед подряд не будет. Это "нет".

Сестра открыла рот, закрыла, прокрутила в голове условие и поняла, что спорить не с чем. Тут до неё начало доходить, что такое теория вероятностей и почему казино никогда не проигрывает.

А у меня была домашняя заготовка. Накануне я скормила нейросети её фотку и попросила сделать стрижку под ёжика. Нейросеть постаралась от души: получилось очень реалистично и очень коротко.

— Вот, — говорю и показываю телефон.

— Примерно так и сделаем.

Такого звука я от неё не слышала с тех пор, как ей было три и у неё отобрали лопатку. Но уговор есть уговор, и после этой фотки она села на стул сама, как на эшафот.

Дальше был театр. Я завязала ей глаза шарфом и достала парикмахерские ножницы. Щёлкала над ухом громко и со вкусом, а на колени ей горстями сыпала длинные пряди. Сестра сидела, не дыша, и хлюпала носом. После нейросетевого ёжика воображение у неё работало на полную.

Пряди я заранее взяла у подруги в салоне, у неё там за день такого добра целый пакет набирается. Подруга спросила, зачем мне чужие волосы. Я сказала: "Для воспитания". Она не стала уточнять, видимо, тоже старшая сестра.

Когда я сняла шарф, сестра рванула к зеркалу, зажмурилась, потом открыла один глаз. Вцепилась в свою косу, пересчитала её, кажется, поштучно, и только потом посмотрела на пол, где лежала чья-то посторонняя шевелюра. На её лице была чистая, незамутнённая радость. Потом она поднесла кончики к глазам.

— Ты их всё-таки подстригла?!

— Два сантиметра. Ставка есть ставка. Скажи спасибо, что я добрая, а не Серёга из твоего класса.

Обижалась она ровно до вечера. Фотку с ёжиком потребовала удалить, но я, конечно, оставила: пригодится на выпускной.

Играть на желания она, кстати, не перестала. Но недавно от общих знакомых я узнала, что у них в классе теперь перед каждой игрой обязательно проговаривают граничные условия: на что именно играем, что загадывать можно, а что нельзя. Никаких "потом придумаю" и "на желание". Только конкретная ставка, озвученная до первой раздачи.

Кажется, я случайно научила целый класс читать договор перед подписанием.

и все разошлись, разъехались, и он остался один. Дверь в квартиру закрыли, и он остался на улице. Большой, старый серый кот сидел прямо у подъезда, где он раньше жил со своей хозяйкой. Зимний холодный ветер трепал густую шерстку, а люди проходили мимо, спеша по своим неотложным делам.

Все куда-то бежали, озабоченные своими срочными проблемами. А кот сидел и смотрел на них. Люди несли домой подарки, ведь сегодня был праздник — Новый год. Живот заурчал, и очень захотелось есть и одновременно — в туалет. Но разве можно сходить в туалет, если нет лотка с песочком? Разве же коты могут просто пописать на улице? И кот с удивлением посмотрел на проходящих мимо людей, но никому не было дела до него. Некому было ответить на его немой вопрос.

Он прилег на холодную землю и закрыл глаза. Ему некуда было идти. Вечерело и пошел снег. Он быстро таял на теплой шерстке, и скоро кошачья шубка заледенела. Стало жутко холодно. В окнах домов зажегся свет, и оттуда доносились весёлые голоса и вкусный запах. Живот особенно сильно забулькал. Но есть было нечего.

Зимняя пурга закрутила свою вьюжную карусель, и упавший снег мчался вдоль улиц, заметая всё на своём пути. Раздался шум, и кот поднял голову вверх. В небе взрывался фейерверк. Город на несколько минут осветился заревом этих праздничных минут, и коту показалось, что наступил день. Но вслед за светом праздника пришла кромешная тьма и холод. Улицы были пустынны, все праздновали в своих теплых квартирах. Кот закрыл глаза и приготовился к своей последней ночи.

"Ничего, ничего, думал он, — помучаюсь сейчас, а потом станет тепло, и я обязательно увижу бабушку.

Кто – то подошел. Кот открыл глаза и посмотрел. Прямо напротив него были ботинки огромного размера. Вот так даже лучше, решил он, просто один удар и всё. Но тут чьи то руки подхватили его и подняли вверх.

— Вот ты где! — раздался неожиданно мягкий голос.

Кот открыл глаза и увидел большущего мужчину, который был среди приехавших на похороны его бабушки.

— А мы тебя уже обыскались. Весь Новый год всей семьёй по двору бегали. Это я виноват. Думал, что жена тебя возьмет, а она думала, что я. Вот так и получилось, ты уж не сердись, — и огромный человек вдруг бросился бежать куда-то, неся кота под мышкой.

Кот смотрел по сторонам, и дома пролетали мимо. Они остановились возле машины и, открыв дверь, большой человек положил кота на соседнее сидение и, достав ворох свои футболок, стал вытирать его холодную, мокрую шерстку.

— Вот только вытру тебя, чтобы не простыл, и поедем, — бубнил он себе под нос.

Потом положил на сиденье теплое полотенце и закутал им кота. Машина завелась, и они помчались по заснеженным праздничным улицам. А здоровый мужик, крутя руль одной рукой, держал в другой телефон и кричал в него своим удивительно мягким голосом, полным нескрываемой радости:

— Ласточка, рыбочка я нашел его! Да, нашел!! Н-А-Ш-Е-Л! Где был? Да прямо у подъезда и лежал. Да не волнуйся, всё с ним в порядке. Будем через пару минут, и все вместе встретим Новый год! - торопливо говорил мужчина, неловко прижимая плечом к уху сотовый телефон.

Он обернулся на кота, чтобы сказать ему что-то, но увидел, что тот уснул. Кот спал и улыбался во сне. И не смейте мне говорить, что коты не умеют улыбаться. А где то внутри по маленькому кошачьему сердечку ездил трактор и тихонько тарахтел