пять в него вглядываюсь, говорю

— Если бы жира пудов пять стопить, и волосы из ушей на голову обратно вернуть, был бы сильно похож на моего лепшега корефана Колюню Амосова.

Он говорит

— Вылазь нах[рен]!

Я говорю

— Куда вылазь?! Вези давай, а то диспетчеру щас нажалуюсь. Уволят ведь тебя.

Ключ повернул, говорит

— Ладно, х[рен] с тобой. Щас на роговскую свалку заедем, монтировкой по голове [дол]бану, и все дела. Деньги лучше щас все отдай, чтоб мне потом с твоим обезображенным трупом не возиться.

Я говорю

— Ага, "[дол]бану", щас, как же! Ты у мамы своей разрешения спросил? Ты же без мамкиного разрешения даже пёрнуть боялся, не то что за яблоками слазить. А Нинка Смирнова? Что, не помнишь, как мне пришлось с ней всю ночь на сеновале вместо тебя кувыркаться, потому что тебе "мамка только до десяти разрешила"? А?

Как я из машины выскочить успел, не знаю. Полчаса, гад, за мной по площади гонялся.

Оказывается, он на этой Нинке пятый год женат.

Не, ну мне-то откуда знать, если я там шесть лет не был?

только для хворей и профилактических осмотров, как в этот приезд.

Я спросил, что держит его на этом свете. Какие привычки помогают ему оставаться в веселом расположении духа и в добром здравии. Тут он оживился:

— Птицы, конечно! — и давай перечислять, кто к нему из леса прилетает, кого чем кормит, кто с кем дерется, кого дед отваживает от своей кормежки — он невзлюбил приставучих соек и ворон. Был убежден, что корм они способны добыть сами, жрать горазды, и нечего им кормиться с его пенсии. Расплодились сверх меры. Их вокальные данные он оценивал как отвратительные. Нет достойных песен — нет корму!

А вот редкие, певучие, мелкие лесные птицы — тут он сходу высыпал множество названий, из которых я знал только пеночку и синичку — совсем другое дело!

Но и их надо оберегать от постоянной халявной кормежки, чтобы не разленились добывать еду сами. Вот что с ними будет, когда я умру? — спросил он философски.

Дед помогает птицам в реально трудных ситуациях, когда вопрос для них становится о жизни и смерти. Ядреный мороз ударил или дожди сильно затянулись, особо не полетаешь. Но рад им каждое раннее утро. Платит как певцам, понемногу — за качество пения отсыпает немного корма. Четко понимает, кому что нравится. И вообще установил жесткий режим — очередность выступлений. Каждая птаха знает, когда ей петь, когда накормят и когда прогонят.

Честно говоря, позавидовал я этому человеку. Хотя мои 56 лет все-таки лучше, чем его 97. Он был счастлив, а я нет. Меня жизнь начала заколебывать, всё лучшее видел и испытал, восхитить меня трудно, работать и творить всё более лень. Меня б гарем разве что мог бы оживить в дюжину красавиц — больших любительниц ceкса, бани, велика, массажа, восторженных фанаток моих писаний. Хватил бы виагры — и вперед! Но тут только одна жена осталась, и она не любит баню. Скучно жить в цитадели добродетели!

А этот старец, готовый спокойно помереть хоть на следующий день — счастлив! Глядя на него, вспомнил, что сам был такой же. Но только в детстве — когда мне не нужно было ни ceкса, ни кофе по утрам, ни пива на ночь, ни сигарет каждый час, ни уйму денег на прихоти, ни чудес роботоспособности на работе.

Что старый, что малый — мудрое наблюдение. В детстве мне тоже нравилось кормить и слушать певчих птиц. Дышать свежим воздухом, рано просыпаться. То, что я всё это потерял в городской суете — это был не разумный выбор мой, а моя глупость и необходимость. С молодости привык, что чем больше город, чем ближе живешь к центру, чем бензиновей ароматы, тем больше денег мне платят. Очень поздно я достиг того духовного возраста, когда накормить стаю певчих птиц мне приятнее, чем съесть кусочек эксклюзивного плесневелого сыра самому. Поставки этого сыра прекратились, особо не грущу. Российские певчие птицы сохранились, им рад, жизнь продолжается.

И вообще понял, что самое счастливое время моей жизни было вовсе не то, когда я потребил чего-нибудь — съел, выпил, выкурил, износил, изъездил или оттр@хал. От этого остались только смутные приятные воспоминания. Надежно смываемые ныне возрастным склерозом. Оставалось вовремя сходить на унитаз или на помойку, избавляясь от остатков потребленного.

Но самое лучшее для меня было, когда я дарил — ласки, песни, танцы, шутки, мысли, нужные или красивые вещи, клубнику или лимонник с дачи — своим любимым, родным и близким, случайным незнакомкам. От радости жизни, от избытка сил и ресурсов, которые сами по себе мне лично не нужны в таком количестве.

Мне всегда нравились солнечный свет, свежий воздух, могучий лес, чистая вода, живописные виды, хохочущие девушки и скачущие лошади — никто мне не выставлял за них никогда никакого счета. Свое лучшее я дарил, но и мне самое лучшее просто дарилось.

Или вот эти мои рассказики на ан. ру — это же не просто стайку птиц покормить, а миллион читателей развлечь. И не просом каким-нибудь, а забавными случаями и отсветами моей души. Получилось — ощущение радостное. Съездил в тропики, хорошо было — но счастье что вернулся. И эта тоска возвращаться к работе. Доказывать что-то коллегам, для меня очевидное. Писать эти бесконечные записки с настойчивостью офисного дятла.

— А дятлов вы кормите? — спросил тогда я деда. Он нахмурился:

— Дятлов — никогда! Это сильная птица. Каждый разожравшийся дятел на халяве — это несколько сгнивших от червей деревьев. Его жизненный путь — их спасать. А я спасаю птиц слабых, певчих. Которых сильные птицы клюют и закаркивают, но слушать их самих невместно.

Не хватает таких могучих дедов-спонсоров в нашем шоу-бизнесе, печально подумал я. И спросил деда напоследок:

— Ну хорошо, а если не птицы, а люди? Их вы покормите, когда попросят?

Дед задумался, но быстро нашелся.

— Отношусь к людям пожалуй так же, как и к птицам. Если пурга какая, вьюга, заблудился человек в лесу, вышел едва живой замерзший — покормлю конечно чем придется, и ночлег дам. А если он оттает и на гитаре сыграет, споет хорошо — полезу в погреб, подымусь с бутылкой коньяка. Но приручать его, раскармливать и спаивать не буду. Пусть дальше сам живет — грозно сверкнул дед очами.

уже пенсионером) не постеснялся публично высказать своё возмущение тем, что 9 мая 1976 года Брежневу присвоили звание Маршала Советского Союза. Генерал Чистяков посчитал сам факт такого присвоения не просто несправедливым и абсурдным, но и позорным, дискредитирующим и обесценивающим высокое воинское звание.

То же самое неудовольствие Иван Михайлович высказал и в 1943-м году, когда звание генерала было присвоено руководителю знаменитого ансамбля песни и пляски А. В. Александрову.  "Что это за "командующий барабанными войсками"?  – возмутился Чистяков, – звание полковника – ещё куда ни шло. Но генерала?! Александров же дирижёрской палочкой машет, и вдруг дали генеральское звание. Разве можно? Это ни к чему".

В те же годы Иван Чистяков однажды отдал под трибунал… сам военный трибунал. Об этом уникальном случае читайте далее.

Безусловно, строгие приговоры военных трибуналов во время Великой Отечественной войны были необходимы для поддерживания дисциплины в войсках. Трусы, паникёры, дезертиры, насильники, мародёры подлежали расстрелу по законам военного времени, чтобы другим неповадно было. Однако, те же законы военного времени предполагали, что должно проходить хотя бы минимальное следствие, на основании которого выносится строгий приговор.

Но некоторые члены трибуналов, сами ни разу не побывав в бою, судили "по всей строгости", даже не пытаясь вникнуть в суть дела.

Что-то подобное и произошло в одной из воинских частей, входившей в армию генерала Чистякова. Председатель военного трибунала однажды принес командующему на подпись смертный приговор. Казнь "труса и дезертира" была проведена перед строем, в назидание остальным.

Чистяков затребовал результаты расследования, но получил ответ, что в этом необходимости нет: и так все ясно. В своих мемуарах генерал вспоминал.

"А я эти расстрелы терпеть не мог, – рассказывал Иван Михайлович после войны, – я же понимаю, что этот молокосос вчера за материну юбку держался, дальше соседней деревни никогда не путешествовал. А тут его вдруг схватили, привезли на фронт, не обучив как следует, сразу бросали под огонь.

Я ведь тоже с поля боя по молодости бегал. Это же страшно! Взрывы, огонь, вокруг тебя людей убивают, они кричат. Вроде и мысли в голове о бегстве не было, а ноги тебя сами несут. Трудно со страхом справиться! Огромная воля нужна, самообладание. А они с опытом только приходят.

И вот этого мальчишку завтра в 9.00 возле моего КП убьют перед строем. Спрашиваю председателя трибунала: "А вы разобрались во всех деталях его воинского преступления? "Тот мне: "А чего тут разбираться? Бежал – значит, расстрел, о чём еще можно разговаривать? "

Так не пойдёт – возразил ему Чистяков. И предложил вместе поехать в ту часть, узнать подробности.

"Что полагается за оставление командира в бою и бегство с поля боя? "

Генерал усадил в свою машину председателя, а следом за ними, в другой машине, поехали члены военного трибунала. По пути нужно было пересечь небольшую лощину, которая гитлеровцами простреливалась. Чистяков был уверен, что им проскочить удастся. Не впервой. Так и произошло.

Однако выяснилось, что второго автомобиля, с членами военного трибунала, сзади уже нет. Решив с его судьбой разобраться позднее, Иван Михайлович приехал в часть и начал вникать в суть дела. Оказалось, что интуиция его не обманула. Молодой боец, впервые попавший в настоящий бой, перепугался, не совладал с нервами, и побежал назад. Некоторые, поддавшись панике, тоже побежали вместе с ним.

Генерал Чистяков решил вернуться обратно и обсудить судьбу "дезертира". Но сначала надо было ещё выяснить судьбу самих членов военного трибунала. Оказалось, что генерал волновался за них он зря – доблестные вершители чужих судеб спокойно пили чай.

На вопрос командующего, почему повернули обратно, они пояснили: обстрел начался, решили вернуться.

Далее произошло то, чего никто не ожидал. Чистяков вызвал командира комендантского взвода и приказал ему арестовать членов военного трибунала. За что? За трусость и дезертирство в бою.

Обстрел начался, значит, бой начался. А меня бросили в этом бою, струсили. Что полагается за оставление командира в бою и бегство с поля боя? Расстрел перед строем.

Пока "герои" сидела в заключении, председатель трибунала звонил начальство, жалуясь на самоуправство генерала. В ответ Чистякову позвонил Хрущёв:

"Иван Михайлович, они там уже Сталину собрались докладывать. Я тебе прямо завтра других пришлю взамен этого трибунала".

Генерал Чистяков от замены трибунала отказался, оставив этих людей для совместной работы вплоть до конца войны.

"И вот до самого конца войны они мне ни одного смертного приговора больше на подпись не приносили",  – вспоминал Иван Михайлович.