одну и ту же бурю.

Часть 1. Ковид: когда система встала на цыпочки

— В 2020-м, — рассказывал Игорь, — весь мир как будто одновременно чихнул. И все больницы стали одной большой "ковидной зоной".

Джон кивнул. Он помнил, как в США больницы в Нью-Йорке и Чикаго работали на пределе: койки ставили в коридорах, врачи не снимали маски неделями, а пациенты звонили в скорую и слышали автоответчик: "Все линии заняты".

— У нас было похоже, — продолжал Игорь.

— Но с русским нюансом: мы не только ставили койки в коридорах, мы ещё и перепрофилировали целые больницы. Там, где вчера лечили суставы, сегодня ставили аппараты ИВЛ. И всё это — без остановки приёма обычных больных. Потому что инфаркты и аппендициты не отменили из-за вируса.

Джон задумался:

— А как вы справлялись с нехваткой врачей?

— Мы их… умножали, — усмехнулся Игорь.

— Студенты-медики с четвёртого курса шли на смены. Пенсионеры-врачи, которые уже год как на даче выращивали огурцы, снова надевали халаты. Мы брали не количеством, а тем, что каждый делал в два раза больше.

В США, как знал Джон, тоже мобилизовали ресурсы, но там сильнее чувствовался разрыв между богатыми и бедными районами: в одних местах были тесты и кислород, в других — только советы "оставайтесь дома". В России, по словам Игоря, система была более "уравнительной": если уж койки ставили, то везде, где могли. Не идеально, но одинаково.

Часть 2. Цена визита к хирургу: чек, который пугает

Однажды Джон спросил:

— Слушай, а сколько у вас стоит визит к хирургу?

Игорь пожал плечами:

— Нисколько. Если по полису — бесплатно. Даже если надо резать аппендикс — всё включено.

Джон чуть не уронил чашку:

— Как "бесплатно"? У нас в Бостоне даже консультация хирурга — это от 300 до 800 долларов. А если операция — счёт может быть как за машину.

— Вот и у нас так было, — вздохнул Игорь.

— В девяностые. Но сейчас базовая медицина — государственная. Ты приходишь, тебя смотрят, лечат, и никто не спрашивает: "А у вас страховка есть? "

— Но ведь это дорого для государства, — возразил Джон.

— Конечно, — кивнул Игорь.

— Это как отапливать огромную квартиру: дорого, но если не топить — все замёрзнут. Поэтому мы платим налогами, а потом получаем лечение без чека. В США система другая: ты сам покупаешь "отопление" — страховку, и если её нет, то можешь остаться на холоде.

Джон записал в блокнот: "Бесплатная медицина — это не отсутствие денег, а перераспределение денег". И подумал, что это, пожалуй, самое сложное уравнение из всех.

Часть 3. Где рождаются новые люди: роддом или дом?

Как-то вечером они разговорились о самом главном — о рождении.

— У нас, — сказал Джон, — большинство родов — в больницах. Есть, конечно, домашние роды, но это редкость и почти всегда с акушеркой и полным набором оборудования. Система очень осторожная: безопасность прежде всего.

Игорь кивнул:

— У нас тоже почти все рожают в роддомах. Это стандарт. Но в глубинке, в деревнях, где до роддома ехать три часа, иногда рожают дома — с местной акушеркой или даже без неё. И это не мода, а география: если схватки начались, а дорога размыта — выбирать не приходится.

— А что делают, чтобы таких случаев было меньше? — спросил Джон.

— Строят ФАПы — фельдшерско-акушерские пункты, — ответил Игорь.

— Маленькие медпункты на селе. Там можно и давление померить, и роды принять, если надо. Но их мало, и они держатся на энтузиазме.

— Получается, — подытожил Джон, — у вас роддом — это крепость, куда стараются доставить каждую будущую маму. А у нас — это стандартная услуга, которую все ожидают получить в больнице.

— Точно, — улыбнулся Игорь.

— Только у нас ещё есть нюанс: в роддоме не только рожают, там ещё и учат. Школы будущих мам, курсы по грудному вскармливанию, психологи. Это не просто "пришла, родила, ушла". Это целая система поддержки, пусть и не всегда идеальная.

Часть 4. Урбанизация, мерзлота и Кашпировский: возвращение

Они снова вернулись к карте. Джон смотрел на Россию — на пятна городов и огромные пустые пространства.

— Дикая урбанизация, — бормотал он.

— В Москве на квадратный километр столько людей, что можно открыть десять поликлиник и всё равно будет очередь. А в Якутии — вечная мерзлота, и строить там больницу — как строить замок на льду.

— Именно, — подтвердил Игорь.

— Поэтому у нас не бывает "одинаковой плотности" врачей. В городе — густо, в селе — пусто. И мы с этим живём.

На старом телевизоре снова мелькнул Кашпировский.

— Он всё ещё где-то есть? — удивился Джон.

— Нет, — рассмеялся Игорь.

— Просто запись. Но знаешь, в девяностые он был как экстренная помощь: когда не было лекарств, люди верили, что слово может вылечить. Сейчас у нас есть и лекарства, и врачи, и даже телемедицина. Но привычка надеяться на чудо осталась.

— Это не привычка, — тихо сказал Джон.

— Это надежда. А надежда — тоже часть лечения.

Финал. Три главных вывода

Вечером они сидели и пили чай. Джон подвёл итог:

1. Ковид показал, что любая система — это мышцы, а не сталь. Даже самая дорогая медицина может устать, если нагрузка слишком велика. Главное — чтобы она не сломалась, а прогнулась и выдержала.

2. Цена визита к врачу — это вопрос не денег, а ценностей. В одних странах считают, что здоровье — это товар, в других — что это право. И обе стороны по-своему правы, но платят по-разному.

3. Рождение и смерть — это точки, где география становится судьбой. Где ты родился, сколько километров до роддома, сколько минут до врача — всё это влияет на жизнь сильнее, чем кажется.

— Знаешь, — сказал Джон, — я приехал сюда с формулами, а уезжаю с историями.

— Это нормально, — улыбнулся Игорь.

— Потому что медицина — это не только цифры. Это ещё и люди, которые живут в этих цифрах.

И они подняли чашки чая — за то, чтобы в любой точке мира, будь то мегаполис или деревня на вечной мерзлоте, у каждого человека был шанс получить помощь вовремя. Даже если для этого придётся построить больницу на сваях, обучить студента-медика или просто сказать доброе слово.

трепетом ждали его появления, потому что знали: если Вицин приедет, обязательно пойдёт дождь, и нельзя будет снимать.

Папа не любил солнца и обожал шторм, предпочитал отдыхать на море в некурортное время. По пляжу гулял, когда там нет никого из отдыхающих - только он и птицы.

В дневниках, которые папа вёл с юных лет, я прочитала, как он, злостный безбилетник, тайком пробирался в театр: нужно было быстро пробежать мимо швейцара и пробраться на балкон, а ещё лучше — на колосники... Он знал наизусть все роли и часто представлял себя на месте любимых актеров. Но и краски с холстом его манили тоже. Папа старался воспитывать и во мне художественный вкус.

Он не терпел нравоучений и никогда меня не ругал, но одного его взгляда было достаточно, чтобы я сделала так, как он хочет. Он был человеком серьёзным, но в общении всегда оставался хохмачом — мог с юмором обыграть любую ситуацию, обладал лёгкостью, почти мальчишеской. У него был своеобразный ритуал: каждый день он должен был пройтись по книжным магазинам, везде у него были знакомые продавцы, оставлявшие ему всё, что он просил, а сверх того — ещё и новинки. Если отца не было дома, я всегда знала, где его найти, — в одном из крупных книжных магазинов: либо на улице Горького, либо на Калининском проспекте. У меня с детства проявились склонности к рисованию, и папа этим очень гордился. Его родной брат был профессиональным художником и скульптором, учеником знаменитой Веры Мухиной, ассистировал ей во многих работах, в том числе и в тех, которые она делала для своей выставки в Париже. Папа тоже неплохо рисовал и лепил, у него просто не было времени, чтобы этим заниматься.

А ещё папа любил птиц. И они знали его. Летели за ним, провожая по переулкам, через крыши домов. У папы был любимый попугай Боря. Я его купила в день, когда Ельцин стал президентом. Попугай разговаривал. Отец садился пить чай, а Боря долбил ему: "Что ты всё бегаешь, иди поспи! "