На прощании в Доме кино Панкратов-Чёрный сказал о Меньшове:
"Он так любил народ! И страдал за него! Страдал! "И могло показаться – дежурная фраза, пафос по случаю. Но…
Панкратов-Чёрный вспомнил, как однажды Меньшов целый день таскал его по Астрахани, городу своего детства, с гордостью и страстью показывал родные места, рассказывал о кремле, старинных закоулках, в бар зашли, где к пиву особенную рыбку подают. А спустя пару лет (дело было на шукшинском фестивале в Сростках) уже Панкратов-Чёрный предложил показать Меньшову свою малую родину. "Далеко? " "Да нет, не очень, километров 500" "А что, поехали!".
Сели они в машину и рванули в деревню Конёво Алтайского края. Дальше – прямая речь:
"И вот пока мой сводный брат Коля и его супруга Зоя накрывали на стол, я повёл Володю показать родную деревню, а это одна, собственно, улочка домов тридцать-сорок. Крыши, крытые дёрном, земляными пластами, трава на крышах растёт... Идём, значит, я веду экскурсию:
– Вот видишь развалившийся сруб? Это клуб, в нём даже маленькая библиотечка была.
– А чего ж не восстановят?
– Так ведь кино не показывают, да и ходить уже некому, остались одни старики, молодёжь разбежалась, работы нет, жить здесь не на что... А вот видишь яма и несколько брёвен от фундамента? Это моя школа, я тут до пятого класса учился.
– Что-то больно маленькая какая-то…
– Ну, а что, в избе – комната для двух учительниц, комната для первого и второго класса, комната для третьего и четвертого… А здесь был магазин, из райцентра раз в месяц сахар и конфетки привозили… Ну, вот больше показывать нечего, вся моя деревня…
Вернулись к брату в его пятистеночек, стол накрыт – грузди наши алтайские, огурчики, помидорчики, самогонка, хлебный квас – всё домашнее. Брат весёлый, радуется, что меня увидел, да ещё и познакомился с таким великим артистом и режиссёром, Владимиром Меньшовым. Выпиваем, закусываем, хозяева улыбаются…
А Володя такой серьёзный-серьёзный сидит, мрачный, смотрит Коле за спину, а там на стене коврик – олень воду пьёт и лебеди плавают – а к коврику приколоты ордена и медали. Володя спрашивает:
– Отцовские медали, Коля?
– Да нет, почему… Мои. Вот орден за посевную в таком-то году, а это медаль за уборочную в таком-то… Ценили нас, ценили – работали-то мы с утра до ночи…
И вдруг Володя заплакал.
Мы опешили – что такое?
А он плачет и говорит, всхлипывая: "Ордена, медали… и ты так живёшь?.. "
– А что, – Коля засуетился, – Хорошо живу, огород, всё своё, видишь, какой стол… Ну, а денег не платят, так их и тратить не на что…Перебьёмся!
А Володя плакал и плакал, вы не представляете… Как Шукшин в "Калине красной" на холмике – "да ведь это же мать моя"… Вот так и Володя рыдал, рыдал, обнял Кольку по-братски, говорит: "Да как же так! Сволочи! На мерседесах ездят, а всё равно Россией недовольны!.. "
Это было так пронзительно… Мы его еле его успокоили … А потом, когда ехали обратно, он вдруг говорит – строго так, горько: "Сашка! Снимать кино надо – о любви! Потому что русскому народу любовь не-об-хо-ди-ма! Иначе озлобится! "
***
Не идёт у меня из головы эта история о плачущем Меньшове. Плачущем, как Шукшин. Правда, Шукшин плакал в кино, а это в жизни.
02 Aug 2021 | ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() |
- вверх - | << | Д А Л Е Е! | >> | 15 сразу |
А вот кто делал гадость другому? Ну, или мечтал? Никто? Ну, тогда слушайте.
Одна из самых падлючих засад, это когда жертва однажды видит два или три севших на обод колеса на своей тачке. Естественно, стресс-эвакуатор-шиномонтаж, и просрано пол-дня и ведро нервов. А потом обнаруживается, что проколов нет, и не было, а просто какая-то сволочь спустила воздух, и закрутила ниппеля на место. Гадость? Еще и какая! Потому что еще и сам повелся.
Ну, это была запевка (о, сказал, как дирижер народного хора). А вот и история.
Вчера на Торонто обрушился снегопад. К утру он затих, и появились снегоуборочные монстры. Одно из этих чудовищ промчалось, воняя соляркой, по нашей улочке, и завалило подъезд к дому (driveway) метровым сугробом. Который еще и подмерз. Твари! Если б вдруг подошел Сталин, то точно сказал бы, что его на них нету.
Выехать было невозможно. Я звякнул начальству о задержке, и обреченно начал расчистку. Причем пахал один. Соседи выходить не торопились.
Чередуя какую-то тяпку, лопату, и ёкарного бабая, разобрал баррикаду за час с лишним. Потом еще пришлось мыться и менять промокшую насквозь одежду.
А когда, с дрожащими с непривычки руками уже садился ехать на работу, то увидел муниципальный тракторок с хитрым ножом. Тот неторопливо приближался, дом за домом, вычищая именно эти завалы...
Улыбку тракториста, увидевшего меня и голый асфальт, я буду помнить долго.