лет. Правда, не все поддерживали эти разговоры — некоторые воевавшие сослуживцы всегда обходили стороной любые воспоминания о войне, так же как другие — менялись в лице при упоминании конца 30-х. Мой товарищ Витя был из таких. Я ни разу за все годы совместной работы не видел его ни с колодкой, на в наградах, хотя твердо знал, что воевал он года с 42, и не где то в тылу. 9 мая Витя всегда был грустен, и тихо выпивал свою рюмочку, что то вспоминая.

В конце 70-х нашему НИИ исполнялось 50 лет. Был большой праздник, множество гостей, даже заместитель министра приехал поздравить. В этот день мы впервые увидели Витю в пиджаке с колодкой. Если ты видел сегодняшних ветеранов, тех, кто ещё остался — у них за счет юбилейных медалей колодки сейчас такие же, как у Вити в тот день. Ни один из наших ветеранов не мог похвастаться даже половиной его орденов. Там был даже орден Ленина, что по мерам ВОВ было огромной редкостью — это уже в последующие годы его стали давать просто за безупречную выслугу лет.

На общие расспросы Витя ответил коротко: теперь можно. Уже после мероприятия мне, как другу, он рассказал, что во время войны служил в разведке. И был у него товарищ — Миша. Друг без друга они за линию фронта не ходили - только в случае ранения ( у Вити их 2 было). Миша был редким талантом по части маскировки и прочих важных для разведчика навыков — так как до войны много охотился и изучал это занятие весьма подробно. Именно Мишина смекалка и навыки не раз давали им возможность вернуться с задания живыми. Но при этом между ними была огромная незримая стена- не для них самих, а для руководства — дело в том, что Миша имел в биографии тяжелое пятно в виде расстеленного отца и репрессированной матери, а вот у Вити была просто образцово- показательная биография "без единой помарки". О нем даже в газете пару раз писали как о примере для товарищей. В итоге Миша за все их совместные операции получил пару медалек, а Витя — полный иконостас "за себя, Мишу и тех, кто остался там, за линией фронта". Миша в конце войны был тяжело ранен, и увидеться им было суждено только после войны. На той встрече Витя решил, что надевать "общие" с Мишей награды одному — несправедливо. Не по человечески это, когда один пользуется тем, что получено вместе. И так ни разу не надевал.

В дальнейшем, уже в 60-х, Миша добился реабилитации отца, а уже в 70-х, незадолго до 50-ти летия НИИ, при активной помощи Вити, Миша получил свой личный Орден Ленина, который заслужил в те военные годы.

P. S. Миша умер в конце 80-х, Витя — в конце 90-х. Рассказчик жив до сих пор, 93 года (он работал на военном заводе).

Дежурный стал допытывать, чтоб, стало быть, записать сведения о них. Набор вопросов стандартный: ФИО, место проживания или прописки и т. д. и т. п.

— Евгений, — ответил первый и молчит.

— Понятно. Фамилия как?

— Онегин.

Был уже вечер и дежурный, видимо, тоже устал. Он нехорошо посмотрел на гражданина и произнес:

— Шутки шутить надумал? Иди, посиди, юморист. Давай второго?

Вошел второй. Вопросы к нему те же самые.

— Александр, — отвечает второй, и тоже молчит.

— Вы что? Сговорились что ли? Фамилия как?

— Пушкин, — чуть ли не с виноватым видом отвечает тот, который Александр.

Понятное дело, что дежурный, если даже и не читал "Евгения Онегина" Александра Сергеевича Пушкина, то, во всяком случае, уж точно о нем слышал. И просидели два товарища до утра в обезьяннике до выяснения, так сказать, личностей. А утром, когда их благоверные привезли паспорта, то все и прояснилось.

Дежурный, несколько сконфуженный, отдает документы задержанных и, обращаясь к супруге Евгения (вот ирония судьбы!), напутствует:

— Вы уж смотрите за своими… Извините, не знаю как вас величать?

— Татьяна, — отвечает та.

плечо, в глубине которых что-то заманчиво позвякивало – хрен его знает, как там у них в сельпо обстоят дела с горячительными напитками.

Лишь один – очкарик Лёха – разительно отличался от толпы: кроме рюкзака за спиной, при нём был небольшой дипломатик. В нём тоже что-то позвякивало, но звук был какой-то не такой, выбивался из стройного хора голосов винно-водочной продукции.

Последним к толпе присоединился Лёхин друган Мишка, с которым они пять лет вместе грызли гранит науки, а теперь, тоже вместе, работали в институтском ВЦ:

— Лёха, привет! Ты чё с дипломатом? Водкой затарился?

— Не, Миш, там не рыба, там удочки. Этим мы будем огненную воду у аборигенов добывать, — и, положив чемоданчик на асфальт, приоткрыл его.

Внутри был полный набор телемастера: паяльник, тестер, набор инструментов, коробочки с резисторами-конденсаторами, и всё это было щедро пересыпано кучей радиоламп.

— В деревне-то какая главная проблема? Телеателье в райцентре. Вот в каждом доме и пылятся по углам сломанные телевизоры и радиолы, — поучал друга Лёха, — мы и заполним эту нишу: я курсы телемастеров закончил. Можно деньгами брать, а можно и сразу бутылкой. Да ещё и накормят бабуськи сердобольные.

Так и случилось. По приезде на место, Лёха бросил рюкзак на кровать, взял дипломат и деловым шагом пошёл по селу. В первом же доме нашлась сломанная радиола, которую Лёха отчинил за полчаса и пузырь самогона.

Через пару часов Лёха вернулся, подозвал Мишку и показал ему бутылку “Пшеничной”, бутылку самогона и 5 рублей денег:

— Понял, Миха? Тут непочатый край работы. Рекламу я себе сделал, так что народ теперь потянется. Будешь со мной ходить – чё-нибудь там подашь-подержишь. Да и веселее вдвоём.

Всё пошло так, как и предсказывал Лёха: отбоя от клиентуры не было.

Друзья каждый вечер пропадали дотемна, возвращались сытыми и пьяными, с водкой и деньгами. Водку – на стол, деньги делили пополам.

Однажды вечером, закончив ремонт телевизора, сдав работу хозяину – старенькому, но шустрому деду, и получив пятёрку из дедова кошелька, ребята уже собрались уходить, но тут дедуля хлопнул себя по лбу:

— Сынки, у меня же в чулане старый “Рекорд” пылится! Меня им, как передовика, в 60-м году наградили. Пятнадцать лет, как часы, а потом затих чой-то – пришлось новый покупать. Гляньте, может чё-нить получится.

Там же в чулане нашлись бутылка водки и банка огурцов, которые честная компания и прикончила, перед тем, как приступить к осмотру тела.

Убрав со стола посуду, Лёха взгромоздил на него внушительный деревянный ящик, открыл заднюю крышку, заглянул внутрь, чихнул и почесал макушку:

— Да-а-а, дед, пылищи-то внутри – картошку можно сажать…

Лёха включил телевизор в розетку, крутнул ручку громкости… Тишина. Ни звука, ни изображения. Лёха взял тестер, потыкал в телевизор, задумчиво пошкрябал макушку.

Дед и Мишка сидели на диване напротив телевизора, наблюдая за Лёхой. Хозяина немного развезло, и он ударился в воспоминания о войне, о том, как после войны пересел с танка на трактор, как в райцентре ему вручали этот телевизор, первый в деревне…

Лёха ещё раз почесал макушку, взял пассатижи и полез внутрь ящика. Что-то сверкнуло, раздался громкий “бабах”, и комнату заволокло облаком пыли… И наступила тишина.

Через несколько секунд, когда пыль начала рассеиваться, дед, прищурившись, вгляделся в экран телевизора:

— О! Изображение появилось!

И на самом деле: через стекло экрана можно было разглядеть чёрно-белую чумазую физиономию Лёхи с квадратными глазами больше очков, которая ошалело рассматривала, что осталось внутри телевизора после взрыва кинескопа. Физия открыла рот и протянула:

— [м]ля-я-я-а!

— Ага, — мрачно сказал Мишка, — и звук тоже появился…