знал.

"Работа была исполнена, но во всё время работы бабы ругались немилосердно — как умеют ругаться только бабы — всё кляли мужиков, зачем те взяли эту работу: "вот, взяли работу, чтобы им, чертям, пусто было", "работай теперь на них, чтоб им животы выело", и т. д. и т. д. , безостановочно, целые дни.

Мужики отшучивались: "не на нас работаешь, а на свою кишку — ведь жрала зимой хлеб". "Да, жрала, — ворчит баба, — чтоб тебе этот хлеб поперёк горла стал — сами пьянствуете, а тут убивайся". "Ну, ну, работай, — возражает мужик, — знаю я тебя — тебе бы только сидеть да хлеб на г… перегонять, ленива дюже".

И на работе, и идучи с работы, и дома бабы без умолку точили мужчин. Те отбивались, отшучивались, однако же бабы пересилили, во всех делах, где задет бабий интерес, бабы всегда осиливают мужиков, и тот, кто заводит какое-нибудь новое дело, чтобы иметь успех, должен прежде всего обратить внимание, насколько будут задеты бабьи интересы в этом деле, потому что вся сила в бабах, что и понятно для каждого, кто, зная положение бабы в деревне, примет во внимание, что 1) баба не платит податей и 2) что бабу нельзя пороть. Оно, правда, и мужика нельзя выпороть без суда, но ведь устроить суд ничего не стоит".

Эта цитата кончилась, но интересные факты не заканчиваются, из наблюдений Александра Николаевича следует: всё, что баба зимою заработает на стороне, поступает в её собственность. Мужчина ничего не даёт бабе на покупку одежды, баба одевается на свой счёт, мало того, баба должна одевать своего мужа и детей. Волна и лён достаются бабе в сыром, неотделанном виде. Баба должна расчесать волну, вытрепать и вычесать лён, прясть и выткать полотно, сукно, материю для юбок. Баба должна одеть мужика, то есть приготовить ему рубашки и портки, должна одеть себя и детей, а всё, что у неё останется — деньги, вырученные от продажи сческа, лишние полотна, намётки и пр. , — составляет её неотъемлемую собственность, на которую муж не имеет права.

Точно такую же собственность бабы составляет всё то, что она принесла с собою, выходя замуж, что собрала во время свадьбы, все те копейки, которые заработала, собирая ягоды и грибы летом и пр.

Энгельгардт пишет: "Баба всегда падка и жадна на деньги, она всегда дорожит деньгами, всегда стремится их заработать. Между мужиками ещё встречаются такие, которые работают только тогда, когда нет хлеба, а есть хлеб, проводят время в праздности, слоняясь из угла в угол, между бабами — никогда. Баба подвижна, охотно идёт на работу, если видит себе в том пользу, потому что у бабы нет конца желаниям, и, как бы ни был богат двор, как бы ни была богата баба, она не откажется от нескольких копеек, которые достаются на её долю, когда дарят на свадьбе игрицам, величающим молодых и гостей. Баба всегда копит, уже маленькой девочкой она бегает за ягодами и грибами, если есть кому продать их, и копит вырученные деньги на наряды — на платки, крали. Вырастая, она копит на приданое, и деньги, и полотна, и намётки, и вышиванья. Выйдя замуж, баба копит на одежду себе, детям, мужу. Замечательно, что баба считает себя обязанною одевать мужа и мыть ему белье только до тех пор, пока он с нею живёт. Pаз муж изменил ей, сошёлся с другою, первое, что баба делает, это отказывается одевать его: "живёшь с ней, пусть она тебя и одевает, а я себе найду". Угроза эта обыкновенно действует очень сильно.

Под старость баба копит себе на случай смерти: на гроб, на покров, на помин души. В дворе нет денег для уплаты повинностей, нет хлеба, а у бабы есть и деньги, и холсты, и наряды, но все это — её собственность, до которой хозяин не смеет дотронуться. Хозяин должен достать и денег, и хлеба, откуда хочет, а бабьего добра не смей трогать. Бабий сундук — это её неприкосновенная собственность, и если муж, возьмёт что-нибудь из сундука, то это будет воровство, за которое накажет и суд"

Вот так вот. А вы говорите: феминистки в Европе…

Не знаю, как сейчас, но в те годы Центральная Станция Переливания Крови в Риге представляла собой внушительное зрелище. Классический сталинский стиль — колонны, мозаичные панно, широкие лестницы и, поразившая нас спецодежда. Перед сдачей крови нужно было облачиться во все белоснежное: бахилы до колен, балахон-распашонка, а на голову шлем, закрывающий голову вместе с шеей и с прорезью напротив глаз. В общем, человек становился похожим на какого-то космонавта. Все нервничали ессессно — первый раз все-таки. И вот мы, первая группа космонавтов, торжественно по этой лестнице взошли наверх. Процесс пошел. Но из-за этой спешки у одного из моих товарищей слишком быстро вытащили иглу из вены, не сразу согнули руку в локте и приложили ватку. А т. к. он в это время очень энергично работал кулачком, то кровь щедро окатила его с ног до головы. На белоснежном фоне это смотрелось очень эффектно.

Впечатление было такое, как будто его расстреляли из крупнокалиберного пулемета.

Ну, а дальше все родилось само собой, экспромтом. Когда мы шли обратно, двое из нас синхронно, нежно подхватили товарища под локоточки, а он стал подгибать ножки и пошатываться. Вот в таком виде мы по этой парадной лестнице и сошли...

Пипец. Вы бы видели, что там началось... С каждым нашим шагом ожидающий своей очереди народ бледнел, отшатывался от нас и медленно и молча выпадал в осадок... Кое-кого пришлось приводить в чувство нашатырем.

Незабываемое зрелище...

А когда мы сняли наши маски и народ увидел наши ухмыляющиеся рожи — мы много чего интересного тогда про себя узнали... Заслужили в принципе.

Вот такие курсантские приколы. Глупые были, молодые... Эххх...