Как-то мне довелось лечиться в госпитале имени Бурденко в Москве, и я сохранил об этом лечебном учреждении самые тёплые воспоминания. Командованием была поставлена передо мной боевая задача вырезать паховую грыжу. В палате грыженосцев личный состав подобрался холостой и жизнерадостный.

Санитарками в госпитале работали девушки-солдатки, имеющие лимитную московскую прописку и учившиеся в вечернем медучилище. Палату грыженосцев в качестве санитарки обслуживала девица редкой красоты с явными садистскими наклонностями. Она кокетничала со всеми пациентами одновременно, но доступа к телу не позволяла. Госпиталь тогда являлся военным учреждением, и в нём соблюдался режим секретности. Поэтому никто не знал, когда его возьмут на операцию. График операций висел в комнате врачей. Садистка-санитарка подглядывала, когда кто идёт на операцию, и в ближайшую после операции ночь обещала отдаться. Будучи девушкой не только исключительно красивой, но и честной (такой её воспитал комсомол), она пребывала вечером в день операции в вызывающих одеждах.

После операции по поводу грыжи, когда у человека разрезан живот, ему больно не только любить, но даже кашлять и глубоко дышать. Красавица-санитарка объяснений никаких не принимала, отсутствие взаимности связывала с недостатком любви и расставалась навсегда. Ослабленные потерей грыжи военнослужащие очень переживали, клялись в любви, и при воспоминании о ней им было мучительно больно.

Но эти опасные игры с офицерским составом элитных подразделений Советской армии не могли продолжаться бесконечно долго. Однажды один старший лейтенант спецназа откликнулся на её зов. Она точно знала, что его операция закончилась два часа назад, и поэтому безбоязненно провела его в операционную и позволила себя раздеть, а так же положить на операционный стол.

Разошедшиеся швы послеоперационной раны и обильная кровопотеря не помешали спецназовцу выполнить свой солдатский и человеческий долг.

Когда голая, залитая кровью с головы до ног, только что лишившаяся невинности, проживающая в столице своей родины по лимитной прописке, редкой красоты санитарка вбежала в комнату дежурного хирурга и сообщила ему, что ее суженый истекает кровью на операционном столе, у врача с двадцатилетним стажем выпала из руки уже поднесенная ко рту рюмка с неразбавленным спиртом. В госпитале имени Бурденко такого не случалось со дня его основания.

Не мое

Начальник рассказал. От его лица рассказ.

Еду как-то по улице и вижу такую картину. Двухполосная дорога, пробка. Машины медленно ползут. И вот огромный джип неожиданно понимает, что он занял совсем не ту полосу, которую надо, и начинает пытаться плавненько перестроиться в другой ряд, мигая поворотником (это важно!). Никто ему, естественно, не уступает. Все и так давно стоят в этой очереди и пропускать кого-то вперед себя не хочется. И вот, вроде, образовался небольшой промежуток, и джип пытается по-быстренькому проскочить в него, по-прежнему мигая поворотником. Так вышло, что машина, его пропускающая — ментовская. С мигалками на крыше, раскраской соответственной и, как потом оказалось, громкоговорителем со спецсигналом. И вот джип пытается пролезть вперед ментов, мигая, как вдруг в этой уличной тишине раздается голос нашего правопорядка из ментовской машины: "Ты ща домигаешься!!!" Секундная пауза. Вся улица замерла, предвкушая, что же будет. Джип не растерялся. Из его окон в точно такой же но более мощный громкоговоритель, ответили: "А ты ща допиз... ся!!!"

ДОМАШНИЙ ПОКАЗ

Лев Дуров и Леонид Куравлев как-то пришли проведать заболевшего Бориса Беленького, продюсера и режиссёра, "отца-учредителя" московской театральной премии "Хрустальная Турандот". Выпили водки за его здоровье, и Дуров между прочих разговоров стал рассказывать, как он студентом замечательно "показывал" животных.

— Ни в жисть не поверю, — подзуживал его Куравлев, — такой серьёзный артист, худрук театра!..

Дуров тут же плюхнулся на ковёр и стал показывать тигра. Катается, выгибается, рычит, скребёт по ковру ногтями...

В это время тёща Беленького внесла очередную закусочку. Внесла и быстро молча ушла, поджав губы. А уже после ухода гостей высказала зятю Боре:

— Не люблю я твоих... артистов этих! Нормальный человек напьётся и лежит. А этот — с вы-ы-вер-том!..

Учебный авиационный Центр, конец 70-х. Мы – курсанты, учимся летать на истребителях. Метрах в 300 от Центра большой железнодорожный узел. Там иногда останавливается грузовой поезд, где в составе имеется вагон с вином-суррогатом, его везут на переработку и бутилирование. При вагоне, на задней площадке, охранник с ружжом.

"Волшебный" вагон всегда первыми обнаруживали наши почтари – пара курсачей, ходивших в поселок за письмами. Тут же по кругу шла фуражка, и желающие бросали в неё по рублю. Потом двое ребят брали 40-литровую выварку – такой оцинкованный бак (специально у девчонок в столовке выпросили и прятали в кустах за казармой) и вечером, когда все инструктора и отцы-командиры спокойно отдыхали по домам (все они жили в посёлке), шли по единственной тропинке к железнодорожному узлу.

Как-то возвращаются обратно, ужен гружёные. И тут навстречу молоденький старлей, припозднился чего-то.

– Что несём, ребята?

– Да вот, к источнику за водой ходили, в Центре вода не очень вкусная.

– Понятно. А я как раз пить хочу, дайте-ка хлебну.

– Так это, товарищ старший лейтенант… у нас кружки нет.

– Ничего, я так, через край.

Снял фуражку и плотно приложился к выварке. Потом встал, вытер губы:

– Хороший источник. Аккуратней, ребята, только не перед полётами.

Нормальный был старлей. Сам когда-то здесь курсантом был.

После свадьбы я недолюбливала и немного побаивалась своего свёкра. Он казался мне суровым и при этом недалёким человеком. Он постоянно косячил по мелочи, не выпускал изо рта папиросу, мало говорил, только поглядывал из-под густых бровей.

Когда я родила сына, не хотела, чтобы он проводил с дедом время. Но удивительным образом этот