шесть, а не пять и не десять? " имеет очень конкретный, почти математический ответ. Тут не было никакого "на глаз".

Всё началось в тяжелом 1944 году. Война ещё гремела, страна голодала, и советский ученый-овощевод Виталий Эдельштейн, профессор Московского сельскохозяйственного института, человек дотошный и въедливый, сел за книгу "Индивидуальный огород". Эдельштейн был не просто кабинетным теоретиком. Он систематизировал всё, что знала тогдашняя наука о выращивании овощей, и задался простым вопросом: сколько земли нужно одному человеку, чтобы не умереть с голоду?

Он посчитал всё до грамма. Годовая норма овощей на человека составляла 500 килограммов 700 граммов. Цифра выглядит странной, но это и есть научная дотошность: никаких округлений, только точный расчет. Потом профессор вычислил, что для получения такого урожая требуется 124, 5 квадратных метра земли. Тоже никакой магии, так как просто опытный агроном прикинул, сколько картошки, моркови, лука и капусты нужно посадить, чтобы набрать эти полтысячи килограммов.

А дальше уже простая арифметика. В те годы среднестатистическая советская семья состояла из 3, 9–4, 3 человека. Коэффициент, конечно, странный, как половина землекопа, но что поделать — статистика. Умножаем 124, 5 на четверых, получаем около 500 квадратных метров. И к этому прибавляем место для садовых деревьев: яблонь, смородины, малины. Так и вышло 600 квадратных метров, или 6 соток.

Этот расчёт не пылился на полке. Уже 24 февраля 1949 года вышло постановление Совета Министров СССР "О коллективном и индивидуальном огородничестве и садоводстве рабочих и служащих". Звучит пафосно, а по факту это значило одно: "Люди, спасайтесь сами, как хотите". Документ подписал ещё Сталин, а не Хрущёв, как многие думают. Именно при Сталине участки по 6 соток стали официальной нормой. А в 1955 году, уже при Хрущеве, приняли ещё одно постановление, которое разрешило строить на этих участках летние домики. И началась та самая массовая дачная эпопея, которую мы знаем.

Но почему нельзя было дать, скажем, 10 соток? СССР же — не Япония, земли каждому хватило бы. Но и на этот вопрос был ответ: чтобы не торговали излишками. Если бы человеку достался участок побольше, он бы вырастил лишний урожай и понёс на рынок. А это уже элементы частного предпринимательства, что в СССР называлось "нетрудовыми доходами" и было делом неблагонадёжным. Шесть соток давали ровно столько, чтобы семья могла прокормиться, но не развернуться в полноценного фермера. Участок должен был кормить только своих, без излишков.

Прямо как в аптеке. Ничего лишнего, только чтобы не умереть с голоду и не отвлекать ресурсы от колхозов. Кстати, формально земля оставалась государственной, а человек получал её в бессрочное пользование. Вроде твоё, а вроде и нет, но это "вроде твоё" тогда значило очень много.

Кстати, условие было жесткое: за три года участок нужно было полностью освоить и построить хоть какую-то будку и посадить деревья. Если не справился — участок забирали. Люди вкалывали все выходные не от хорошей жизни, а потому что боялись потерять этот клочок земли, который становился единственной страховкой в голодные годы.

Дача перестала быть уделом избранных. До этого слово "дача" пахло чем-то старым, дореволюционным, литературным. Ну там Переделкино, писательские особняки, парки с прудами. А тут вдруг дача стала доступна токарю с завода или учительнице.

Вот так и получилось, что шесть соток — это 124, 5 помноженные на 4 плюс немного на деревья, минус желание продавать лишнее. Чистая советская арифметика, из которой вырос целый культурный пласт.

мне неприятно.

• Если делать — так по-большому!

• Мы продолжаем то, что мы уже много наделали.

• Отродясь такого не видали, и вот опять!

• Раньше полстраны работало, а пол не работало, а теперь ммммммм… всё наоборот.

• У кого руки чешутся? У кого чешутся — чешите в другом месте.

• Как кто-то сказал, аппетит приходит во время беды.

• Какую бы общественную организацию мы ни создавали — получается КПСС.

Или великое и вечное:

• Мы хотели как лучше, а получилось как всегда.

Про то, как он разговаривал, лучше него самого никто не скажет:

• Я ничего говорить не буду, а то опять чего-нибудь скажу.

• Сказал бы, этими вот, как говорится, руками.

Я думаю, многие догадываются о причинах его красноречия. Ему частенько не хватало знакомых связывающих слов, которые приходилось заменять другими, часто с непредсказуемым результатом.

Черномырдин много лет проработал в газовой отрасли. В начале 80-х годов, в должности замминистра газовой промышленности, Виктор Степанович прибыл к нам на Таймыр. Вместе с полным вертолетом свиты он прилетел на Факел, где готовились к летней навигации и приему грузов для строительства очередной нитки газопровода.

Виктор Степанович был не в духе. Проходя по поселку и причалам, он то и дело останавливался и в свойственной ему манере распекал руководство объединения и своих подчиненных. Если бы кто-нибудь в то время смог запикать все его эпитеты, то из всей речи остались бы только имена и должности на фоне сплошного "пипипипи…".

Так они дошли до одиноко работающего рядом с причалами сварщика. Наступило короткое северное лето, половина народа была в отпусках, поэтому вместо того, чтобы варить газовую трубу в плети по сдельным расценкам, дядя Вася, сварной шестого разряда, занимался тем, что варил сани для перевозки негабаритных грузов. Сани он обещал закончить сегодня, поэтому работать придется до позднего вечера. Надо бы перекурить, и так больше часа маску не снимал. Дядя Вася достал папиросу, сел на сани и закурил.

В это время комиссия в полном составе как раз проходила мимо него. Черномырдин остановился, остальные встали в почтительном отдалении. Дядя Вася попал под горячую руку. Черномырдин посмотрел на спокойно сидящего сварщика, набрал воздуха и начал: "Какого … ты тут расселся? Сидишь, …, … греешь! Ты что, б…. , сюда, …. , отдыхать прилетел? Где вас …. таких … работников... набрали? "Он завелся и еще долго распинался в том же духе. Дядя Вася сделал последнюю затяжку, докуривая папиросу, погасил окурок, обернулся к Черномырдину и громко, но флегматично, сказал: "Мужик, пошел на х…! "

Наступила и повисла мертвая тишина. Дядя Вася спокойно надвинул на лицо маску и продолжил варить сани. После долгой паузы Черномырдин обернулся к свите и сказал: "Товарищи, пройдемте дальше! ", и комиссия пошла в указанном направлении.

Мамин-Сибиряк (с)