Дас ист фантастиш!
(вторая серия)
Немцы прожили в моей двухкомнатной минской квартире ровно 7 дней. И ровно 7 ночей мы с Ингрид не спали. Мужья после сытного ужина расходились по комнатам. А мы с немкой, вынув из морозилки запотевшую бутылку водки, запирались на кухне.
— Превратим 7 дней в 14! — произносила первый тост Ингрид. И мы начинали беседы. Нда. Я тщетно пыталась поставить на стол хоть какую-то закуску. Не соленые огурцы, конечно. Но хотя бы фрукты. Ингрид решительно запирала все в холодильник со словами "Дижестив! "Так я на практике поняла, шо такое дижестив. Эхъ, молодость. Семь ночей, семь литровых бутылок водки на двоих под дижестив. Неповторимый рекорд.
И знаете, что? Мой немецкий был ужасен. Написать письмо со словарем, это всегда пожалуйста. А разговаривать под водочку... не получалось. Зато я, как Золушка, превращалась в идеальную слушательницу! Что-то щелкало в голове и передо мною за те семь ночей ясно и четко проносилась вся жизнь Ингрид.
— Ах, майне либе Таня, ну почему ты не хочешь ко мне приехать? Знаешь, какие у меня цветы в саду? Мы бы с тобой пили вино и смотрели на цветы... Такая загадочная русская душа, — продолжала Ингрид, наливая мне очередную рюмку.
— Дас ист фантастиш.
И про ее маму все я поняла. И про папу-банкира, и про дочку, что связалась с каким-то непутевым греком, и про мужа (тут она переходила на шепот), который три раза в день меняет одежду! Прикинь, майне либе, сколько я стираю?
Так проходили ночи. На рассвете мы опустошали бутылку и на пару часов заваливались спать. А в последнюю ночь Ингрид прослезилась и достала вторую бутылку. Привыкнув к дозе, я потребовала хотя бы Фанту. Чтобы запивать мой, блин, дижестив. Продавались в те времена 2хлитровые пластиковые бутылки Фанты в Минске. Кивнув в знак согласия головой как пьяный Миронов из Бриллиантовой руки, Ингрид попыталась ее открыть. Не смогла. Протянула мне. И я не смогла. Ах, майне либе, — заорала Ингрид, — Эврика! И протянула мне вилку. Я сразу врубилась. Удивительно, какой смекалистой я становлюсь под действием алкоголя. Поставив бутылку на постамент, мы с подругой начали решительно тыкать в ее бока вилками. Процесс занял некоторое время. Но когда наконец-то из бутылки как из душа полилась шипучая сладкая оранжевая жидкость, она выскользнула из наших рук, потому что мы увидели наших мужей. Они оба стояли в проеме кухонной двери. В трусах. Ну июль, что вы хотите. И невыразимым взглядом смотрели на нас. Как на партсобрании. Мы хохотали в голос. С этажей снизу и сверху ругались разбуженные соседи. Мужья, взяв нас под белы руки, пытались развести по кроватям. Мы сопротивлялись, ломая мебель на ходу.
— Превратим 7 дней в 14! — орала Ингрид.
По-моему, мы так и не спали последнюю ночь. Не помню.
| Новые истории от читателей |  |
| - вверх - | << | Д А Л Е Е! | >> | 15 сразу |
"Сказки" и "патриотические сопли": разбор двух ударов по исторической памяти
Всем доброго времени суток! Наш заокеанский оппонент продолжает атаки на Мединского и на саму идею патриотического воспитания. В одном из последних "перлов" он обрушился на подвиг 28 панфиловцев и на то, что он называет "сказками" вместо реальной истории. Давайте разберём
Латынь не умирала: она расслаивалась.
С одной стороны — латынь Цицерона и Вергилия, язык школы, права и церкви.
С другой — латынь, которой говорили на рынке, в казарме, в поле.
Её называли volgare, от vulgus — народ, толпа. Она упрощалась, теряла падежи, обзаводилась артиклями и предлогами, и в какой-то момент разошлась с письменной латынью настолько, что стала другим языком.
Момент этого расхождения зафиксирован документально.
Конец XI века, Рим. Базилика Сан-Клементе — та самая, что в десяти минутах ходьбы от Колизея.
В нижнем нефе сохранилась фреска тех времён. На фреске сцена из жития святого Климента: патриций Сизинний приказывает слугам тащить святого в тюрьму. Но Климент чудесным образом освободился, и одураченные слуги волокут вместо него мраморную колонну, не замечая подмены.
И вот что написано рядом с фигурой Сизинния — буквально как в комиксе, за восемьсот лет до изобретения комиксов:
Fili de le pute, traite! — "Сукины дети, тащите! "
Именно так звучит первая фраза на итальянском языке, любое слово из неё в ходу до сих пор.
"Почему бог так снисходителен к атеистам? Потому что они не достают его просьбами по поводу и без повода! "
Приятель рассказывает: летел он с семьёй из отпуска в Испании на заре 2000-х годов. При выездном контроле попался бдительный пограничник, внимательно прочитал даты в паспорте и поздравил: "С днём рождения! "На русском языке, что для испанцев не характерно.
Приятель, уже приняв коньячку по этому поводу, рассыпался в благодарностях, пришёл в великолепное расположение духа и быстро уснул в самолёте, как настоящий новорожденный. Проснулся от криков жены, она трясла его обеими руками: "Мы падаем! "
Машина и правда дёргалась во все стороны, летя то ли боком, то ли вниз, то ли вверх. Зона турбулентности, как иногда объясняют в таких случаях.
А приятелю снилось что-то хорошее, он обнял жену, поцеловал её и успокоительно пробурчал:
"Вот сегодня — не хотелось бы... "
В тот же миг самолёт выровнялся, продолжил полёт, а потом благополучно приземлился, отстав от расписания на 22 минуты.
Тёща с ним после этого года два не скандалила, опасалась.
Раньше вассал клялся служить сеньору, а сеньор обещал защищать вассала. Честный обмен: ты мне — я тебе. Без всякой там заумной философии и пресс-релизов.
Теперь вассалов и сеньоров не стало. Зато есть налоги, законы, государства и эффективные индустрии объяснений, почему всё это и есть "свобода".
Гражданину говорят:
— Ты свободен!
— А налоги?
— Плати. Это цена свободы.
— А законы?
— Соблюдай. Это и есть свобода.
— А если война?
— Бери оружие и защищай свободу!
— А от кого?
— От тех, кто тоже защищает свою свободу.
И вот тут возникает один вопрос: если меня заставляют защищать свободу с оружием в руках — это всё ещё свобода или уже нет?