(как мне тогда казалось) человек. Лысый с остатками седых волос, чуть выше среднего роста, худощавый, немного сутулый и с большим кадыком. Студенты прозвали его "Самолет не полетит", за то, что когда он ставил двойку на экзамене, отправляя на пересдачу (а на двойки он не скупился) он приговаривал: "Нельзя! Самолет не полетит!". В том смысле: "Иди и выучи. А то самолет, который ты построишь, не полетит". Институт был все-таки авиационный. А звучало у него это так: "низ-зя-сама-лют-ни-пали-тит". Жуткий сельский татарский акцент у него был. Миниханов с Шаймиевым отдыхают. И вот сидим мы на экзамене в зимнюю сессию второго курса. А надо сказать в те времена в институте это на всех факультетах была самая тяжелая сессия. Тот, кто её проходил, оставался. Многие вылетали. Так вот, сидим мы, готовимся. Я и еще две девочки из нашей группы: Римма и Галуса. Девочки были из района и хотя прожили в Казани уже полтора года сами говорили с сельским акцентом. Бикчантаев перед нами за столом что-то пишет, не поднимая головы. И вот входит гордость нашего курса отличница Матвеева с параллельного потока. Пришла досрочно сдавать экзамен и для этого взяла разрешилку в деканате. Хотя мы были еще юными, Матвеева имела уже вполне русские формы и ростом была почти с меня (а я 187 см.). Подходит она к столу, протягивает разрешилку Бикчантаеву. Тот не глядя на Матвееву берет левой рукой разрешилку, бросает на нее взгляд и не глядя же протягивает ее обратно со словами "Пиз-да-ты". Матвеева была девушка городская и поэтому услышала тоже, что и я, а Рима и Галуса ничего такого не услышали. У меня челюсть отвалилась, а Матвеева и вовсе остолбенела и стала наливаться краской. Бикчентаев не поднимая головы и чувствуя, что разрешилку из его руки никто не берет уже раздраженно и громче повторяет "Пиз-да-ты!

— Па-чи-му-пиз-да-ты?". У Матвеевой наступил полный столбняк. А до меня доходит: разрешилка БЕЗ ДАТЫ! Все во мне взрывается. Немая сцена. Остолбеневшая расцветающая Матвеева, возвышающаяся над сухощавым седым Бикчантаевым уже почти со слезами на глазах, мучительно пытающаяся сообразить уходить ей или оставаться и что это вообще значит. Рима и Галуса не поднимающие голов от своих листочков. И я, чувствующий, что если я сделаю хоть один вдох, то упаду на пол корчась от смеха (и тогда не видать мне экзамена), а если не сделаю, то потеряю сознание. Бикчантаев совсем разозлился и повернувшись наконец к Матвеевой говорит всовывая ей в руку разрешилку: "Да-та-в-ди-ка-на-ти-пас-тав-ти!". Матвеева ни слова не говоря поворачивается и выходит. А мне становится совсем плохо. Я судорожно стараюсь почти не дышать, из глаз текут слезы и в ушах нарастает шум. Наконец я понимаю, что экзамен я сегодня не сдаю. Вскочив и пробормотав что-то вроде "извините, мне плохо, я потом", я хватаю зачетку и в полубессознательном состоянии вываливаюсь за дверь, где в коридоре ждут своей очереди студенты нашей группы еще не сдавшие экзамен. Я валюсь на подоконник. На вопрос: ну как? Я, то ли хохоча, то ли рыдая повторяю: "[ман]да ты Матвеева, п%%%а ты!". Минут пятнадцать я в себя приходил. Наконец рассказал. Все конечно поржали. Разумеется, это было не то у них. Экзамен я пересдал. С тех пор как я встречал Матвееву в институте я не мог, по крайней мере не улыбнуться. Хорошо, что мы учились в разных группах, не то я бы так и ржал до выпуска каждый день. Вспомнив сейчас эту историю, я подумал, что умереть со смеху, это не совсем метафора.