Каждый месяц плачу за квартиру, воду и т. д. В одном и том же банке. В одном и том же окошке. Одной и той же медлительной тетке.

Каждый раз она пугается одного счета и начинает кудахтать, что их банк эту оплату “не проведет”. Каждый раз я вытаскиваю предыдущие квитанции и убеждаю ее, что никуда он не денется, проведет, как миленький. Меня она уже помнит, даже на улице здоровается, а про счет — никак.

Ну вот, опять пришла. Здрасьте-здрасьте, вот, пожалуйста, спасибо, где расписаться, и еще вот эта оплата, пожалуйста. Обычный диалог. На родном мне русском языке, на котором я разговариваю без всякого акцента, честное слово.

За мной стоят: сонная девица, крепкий дед лет под 80 и лицо жгучей национальности. В разгар нашего с теткой общения (то есть мы уже дошли до непроводимого счета и она привычно затрепетала) у меня зазвонил телефон. Нет, не слон, а приятельница из Голландии, которая собирается на важное интервью в солидную фирму и просит всех знакомых держать пальцы скрещенными, стучать по дереву, короче говоря, помогать ей телепатически. Разговор короткий, не дольше минуты, но на английском. Уточняю — на моем английском, с моим произношением.

Закрываю телефон, извиняюсь перед теткой, в общем, я вся внимание.

Тетка начинает говорить, отчаянно артикулируя, отчетливо и громко произнося каждое слово:

— Вот! Тут! Расписаться! Писать! Тут! Фамилия!

Стоящий за мной дед вносит свою лепту:

— Шрайбен, слышь? Тут надо шрайбен фамилия! — и тычет сухим пальцем в квитанцию, в то место, где надо шрайбен фамилия.

Лицо жгучей национальности хватает со стойки какую-то бумажку, вытаскивает ручку и своим примером пытается объяснить, что же от меня требуется:

— Суда гляды, да. Видищь? Я — Саркисян. Пишу — “Сар-ки-сян”. Ты — Клинтон. Пиши — “Клин-тон”.

Тут подключается девица:

— Что вы несете? Она сейчас “Клинтон” и напишет. Девушка! Мисс! Райт! Вот тут! Райт. Фэмили. Или нейм. Райт!

Я почувствовала, что не вправе их разочаровать. Я шрайбен фамилию молча. Свою. Не Клинтон.

Я молча отдала мани и взяла чейндж. Не переставая кип смайлинг. Клоузед май бэг энд воз оф.

Когда уходила, дед с Саркисяном обсуждали, как тяжело жить в другой стране без знания языка.

УТЁСОВ И ПОРТНОЙ

В 1940 году, после присоединения Латвии к СССР, Леонид Утёсов приехал в Ригу.

Пришёл он к знаменитому еврейскому портному и попросил сшить костюм.

— Но учтите, я в Риге всего три дня.

— Вы получите костюм завтра, — абсолютно равнодушно ответил портной.

— Как вы успеете? — удивился Леонид Осипович.

— У нас ещё нет планового хозяйства, — объяснил портной.

— Я хотел бы, чтобы новый костюм выглядел не хуже этого.

И Утесов показал на свой лучший костюм, надетый по случаю "заграничного" вояжа.

Портной обошел вокруг артиста, осматривая каждый шов, каждую складку.

— Кто вам шил это?

— Поляков, — гордо назвал артист известного московского закройщика.

— Меня не интересует фамилия, — отрезал портной, — я спрашиваю, кто он по профессии?

Когда я был студентом, философию у нас вёл дедушка. Божий одуванчик! Группа у нас была, скажем так, не самая успешная в плане посещаемости, но именно на философию ходили абсолютно все без исключения; даже те, кто в принципе одной ногой был в армии. А всё потому, что преподаватель рассказывал много интересных историй из своей молодости.

Он рассказывал о том, как он с группой философов выиграли грант, деньги с которого можно было потратить исключительно на путешествия. Он рассказывал о том, как в кафе в Париже пил винцо с прекрасной француженкой; как он читал стихи на русском, а она — на своём родном языке; как она подарила календарь, в котором были указаны года самого лучшего урожая винограда, и впоследствии можно безошибочно приобрести превосходное вино за небольшие деньги. Была история о том, как в Риме они спустили много денег на японскую группу, выступавшую в баре, которая исполняла песни на нескольких языках (в том числе и на русском). Как они с бутылочкой пива оценивали девушек на улице, и никто не удостоился оценки "5" кроме одной девушки, которая на родном для философов языке сказала, что они бездельники))

Этот человек научил нас мечтать. Благодаря ему серые будни универа были немного светлее, и если бы не он, то вряд ли половина группы ударилась бы в такое прекрасное занятие как. .. Путешествие.

В 1990 уволился из армии и пошел работать на производство. Меня и еше одного товарища, Олега, тоже дембеля, прикрепили к деду Николаичу. Охренительный спец по ТНВД, заслуженный — дальше некуда: ордена и за войну, и за труд.

Начальство его боялось, как огня, а мы за его спиной жили, как сыр в масле. Наряды он нам сам закрывал, шабашками делился, и, самое главное — что мастера и инженеры к нам не заходили, Николаичу на глаза не хотели попадаться.

Только одно обстоятельство омрачало наше существование: ВСЕ трое не выговаривали букву "Р", все трое — русские, кстати. Друг друга то мы понимали без проблем, а вот постороннему человеку иногда было трудно нас понять. И вот однажды приехала какая то комиссия из Москвы. Решили ее повести по цехам. Ну, и куда же, как не к нам. Николаич — герой войны и труда, и новое поколение строителей социализма. Одели нас в новенькие комбезы, перед этим главный инженер пообещал нам разряды, Николаичу новое оборудование для цеха и много еще чего, лишь бы не ляпнули чего лишнего. Николаич поклялся на партбилете, что за новый стенд для регулировки ТНВД будет молчать, мы тоже поклялись на партбилете Николаича. Ну, и вот заходит САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ЧЛЕН комиссии и говорит нам: "згаствуйте", — и мы ему хором: "ЗГАСТВУЙТЕ". И сзади — тихий стон главного инженера: "б%%%ь"

Один из моих учителей, великий Израиль Моисеевич Гельфанд, говорил так: "Люди думают, что не понимают математику, но все зависит от того, как объяснять. Если вы спросите пьяницу, какое число больше — 2/3 или 3/5, он вам не сможет сказать. Но если вы переформулируете вопрос: что лучше, две бутылки водки на троих или три бутылки водки на пятерых, то он сразу же найдется: конечно, две бутылки на троих".

Эдуард Френкель, "Любовь и математика"