Забегал сейчас в аптеку. Нет, не подумайте, со мной-то как раз всё хорошо, надо было кое-кому более другому купить таблеточек. А у меня всё, знаете ли, по последней моде, всё честь по чести — на клочке бумажки в клеточку, химическим карандашиком, убористым почерком написано название препарата и нужная дозировка. Подготовился одним словом.

Захожу, и как-то сразу сердцем чую, что покупочка будет не вполне рядовая. Ну потому что продавец, а точнее провизор — не совсем чтобы заурядный. Нестандартный случай! Про таких старик Синицкий в своих ребусах любил писать — мой первый слог сидит в чалме, он на Востоке быть обязан...

Не могу точно поручиться, но видимо с родины слонов и Митхуна Чакроборди специалист. Ну ладно, я не против.

Тем более только завидев меня, работник медицинской торговли широко мне улыбнулся, истово поклонился, сделал очень добрые глаза, немного, но крайне приветливо наклонил голову набок и с некоторым вроде как даже вопросом бодро и чуть испуганно крикнул — Здравствуйте!?

А я человек вежливый, вы все знаете. Я тоже по возможности осклабился ответно (улыбаться я не обучен с детства), кивнул приветственно и поздоровался голосом, для пущей убедительности.

Далее пошла густая и выразительная пауза. Мы стоим, улыбаемся друг другу и молчим. И я с каждой секундой понимаю, что моему собеседнику такой расклад кажется максимально логичным. Постоим, поулыбаемся и всё. Мирно разойдёмся по домам! Никто не пострадает!

Но я немного не за этим пришёл и начинаю доставать из кармана листочек в клеточку. И уже с него максимально громко и предельно отчётливо ( обычно я говорю абы как, проглатывая окончания) берусь зачитывать то, что мне нужно. А провизор на меня влюблённо смотрит, послушно кивает и, бог свидетель, ни черта из услышанного не понимает. Ситуация неловкая, но тут происходит маленькое чудо. Я произношу словосочетание "двести миллиграмм" и вижу в сияющих глазах напротив отчётливое понимание!

Двести миллиграмм, двести миллиграмм! — начинает повторять провизор-фармацевт и вдруг выдает ещё одно веское и родное до боли слово — брат! Двести миллиграмм брат — разносится на всю аптеку и хозяин порошков и пилюль убегает куда-то в глубь своей тревожно пахнущей больницей лавки.

Проходит минут десять. Я уже немного нервничаю и тут является мой немногословный визави. Является и вываливает на прилавок все, абсолютно все препараты в названиях которых есть дозировка двести миллиграмм. А мне как-то неловко вот так вот сразу отказывать. Человек старался, человек искал. Я начинаю рассматривать и довольно быстро понимаю, что нужного мне нет. Тогда я максимально корректно раскланиваюсь и всем видом своим показываю, что сие совершенно не то, унесите.

Но продавец не сдаётся! Он не глядя начинает хватать коробочки и пузырьки и с непередаваемой грустью во всём своём естестве протягивает их мне, повторяя — двести миллиграмм, брат, двести миллиграмм!

И вот это его "брат! " тоже не на ровном месте, ибо сам он чернобров и черноглаз, да и я, знаете ли уже давно не златокудр. Как-то почернел от жизни такой и борода ещё проклятая завиваться начинает по краям. Так что от брата, как минимум от двоюродного отказываться как-то глупо. Но отказаться таки надо, ибо абсолютно не то, хотя и верной дозировки.

Тогда на его двести миллиграмм, я предъявляю ему исписанный карандашиком листочек — мол читай, что написано. Вот что надобно, дорогой ты мой! Тут уж и ему крыть нечем стало, ибо с козырей я зашёл, понимаю. Горестно развёл ценный специалист руками и сокрушенно сказал — нет двести миллиграмм, брат.

Ничего страшного, товарищ — строго, но вежливо ответил я и пошёл в другую аптеку. Там всё поняли сразу, без затей, но — не кланялись, не улыбались и братом — не называли абсолютно. А я уже привык может быть! Мне может быть так приятнее уже! Надо как-то доработать вот это вот всё. Чтобы и с поклонами, и голову чтобы приветливо вбок наклоняли, и братом звали, и читать умели! Надо доработать!

Лев Дуров рассказывал: "Я на гастроли в поезд никогда не беру ни спортивного костюма, ни тапочек. Меня всегда пугает такая картина — через пять минут после отхода поезда в коридоре появляется какая-то странная спортивная сборная очень пузатых мужиков.

Я очень давно играю спектакль "Афинские вечера" и часто езжу в одном купе с Ольгой Александровной Аросевой. И если ночью я решал прогуляться, то надевал ее красивые, расшитые золотом тапочки, снимал с вешалки ее халат, тоже надевал его на себя и тихо-тихо пробирался по коридору.

Однажды, когда Ольга Александровна утром пошла в туалет умываться, она услышала себе вслед такую реплику: "Ну надо же, в парике такая красивая, такая изящная, а ночью ты б ее видела! Лысая, ножки тоненькие! Ну что ты хочешь, актриса. Преображается".

Увлекательная история про одну претензию

Оказывается, что нигде в законах не прописано, что документы должны составляться только на бумаге, а не на каких-либо других материалах. По этому поводу история о том, как один предприниматель выставил претензию одному банку.

Когда предприниматель обратился в банк для разрешения

Про ремонт

Ремонт... Это такое состояние души, когда вы живёте среди банок с краской, мешков со шпатлёвкой и надежды. Надежды на то, что когда-нибудь это закончится. Но не закончится.

Ремонт — это единственная вещь в жизни, которая не имеет конца. Можно закончить ремонт в одной комнате, но к этому моменту в другой уже отваливаются обои. Вы начинаете с малого: "Переклею обои". А через три месяца вы уже меняете план, потому что выяснилось, что под обоями — стена, под стеной — проводка.

Ремонт учит нас главному: идеального момента не существует. Идеального материала — тоже. Идеальных мастеров — тем более. Есть только вы, перфоратор и понимание, что всё равно ничего не будет так, как вы задумали.

Но самое удивительное в ремонте не то, что он вечен. А то, что мы, закончив его, клянёмся: "Всё, больше никогда! "Проходит время... И мы снова идём в строительный магазин. Потому что ремонт — это про надежду. Надежду на то, что вот сейчас, наконец, всё будет хорошо.

А будет ли? Да какая разница! Главное — процесс.

Моя подруга Люся удивительно негромкий, молчаливый человек. Художник по костюмам, она вечно что-то подшивает, кроит, рисует. Умудряется готовить обед и кроить, одевать мужа, спешащего на работу, и на ходу менять пуговицы на его пиджаке. И всегда все молча.

Однажды к ней в гости зашла наша общая знакомая и мы сели пить чай с тортом, который Люся тут же и испекла.

Знакомая была в тоске, сообщила, что разводится с мужем. Она подробно рассказала нам, насколько они разные люди, что им нравятся разные книги и разные фильмы, а уж из-за политики могут подраться.

Люся слушала молча и подшивала, какое-то ретро платье для съемок. А я, как я умею, лезла в душу печальной женщине, выясняя все детали развода. Знакомая говорила часа три, потом расплакалась и, извинившись, ушла.

Я доедала торт, Люся все так же молча подшивала платье. Наконец, я спросила:

— Люся, а я так и не поняла, почему она разводится?

Люся перекусила зубами нитку и спокойно ответила:

— Не [дол]бал.

Это был мастер класс по краткой емкости диалога.