Мы покорно собрали чемоданчики с кремами, французскими духами и несколькими томами Гессе. В общем, приехали.

Первый день.

Жара. Тени почти нет. Мы сидим на скамейке, как персонажи Чехова, только вместо вишнёвого сада — облезлая детская горка.

Заходит женщина.

Из тех, что носят халаты не потому, что им жарко, а потому что так принято на работе. Она — из местных. Щёки пунцовые, руки с узорами побелки.

— Ты, — говорит она и тычет в меня, — пойдёшь со мной. Кисточку возьми.

Кисточка плавает в ведре с белилами. Вязкая жидкость, цвета разбавленного молока.

Я смотрю на неё, потом на свою руку. Ногти только вчера привела в порядок.

Аккуратно, двумя пальцами — средним и большим — за самый кончик, как дохлую мышь, вытаскиваю кисточку. И, видно, делаю при этом какое-то выразительное лицо.

Женщина на меня смотрит. Потом, медленно, с нарочитым спокойствием, произносит фразу, которая войдёт в летопись отряда:

— Ты чего сморщилась? За х[рен], небось, двумя руками хватаешься, да ещё и причмокиваешь.

Мир замер.

Я тоже.

Вокруг — напряжённая тишина. Тонкая, как натянутая струна у виолончели.

И в эту тишину — взрыв. Смех. Пацаны умирают. Один сползает под скамейку, другой кашляет от переизбытка кислорода. Даже наша староста Ирина, которая всегда цитирует Аристотеля, не выдерживает.

А я?

Я выпрямляюсь, улыбаюсь и — не знаю почему — говорю:

— Я предпочитаю изысканные формулировки.

И иду за ней, с этой кисточкой, как в старом фильме, где героиня несёт знамя сквозь строй саркастических одногруппников.

Позже, конечно, мы ещё много смеялись. И даже подружились с той самой женщиной.

А кисточка?

Я её потом засушила и привезла домой. Поставила в банку рядом с ручками.

Как памятник. Стройотряду. И моему взрослению.