Самое популярное 3 ноября

на профессора, но пока не говорит ни слова.

"Здравствуйте" — вежливо говорит профессор (40 лет преподавательского стажа — и не такое встречалось). "Здрасьте, — отвествует преподаватель.

— Мне б кого-нибудь, кто по-китайски говорит". "Да мы все в общем-то" — отвечает профессор. Посетитель подбегает, срывает его с места и, доверительно обняв за плечи, отводит в сторонку. "Понимаете, мне тут во сне язык приснился, — делится страшной тайной он, косясь на студентов.

— И я теперь на нем говорить умею. Только беда в том, что я не знаю, что это за язык. Не могли бы вы меня послушать и сказать, не китайский ли это случайно".

Студенты тихо съезжают под стол, профессор, не дрогнув ни единым мускулом, мужественно предлагает посетителю что-нибудь сказать. Посетитель разражается набором звуков, напоминающих хлюпы засорившейся раковины, после чего выжидающе смотрит на профессора. "Ну что ж, вынужден вас огорчить, это не китайский," — говорит тот. Студенты катаются по полу — они уже догадались. "Но очень похоже на языки тюркской группы" — невозмутимо продолжает профессор. Студенты даже ржать перестают. "Вы сходите и спросите," — советует профессор, выталкивая посетителя за дверь, и возвращается, дабы продолжить лекцию.

Но — не судьба. Минут через 15 дверь распахивается от внушительного пинка, и в кабинет врывается завкафедрой тюркской филологии в смешанных чувствах. "Какой такой (набор слов китайского, кстати, по одной из версий происхождения, донесенный до Руси посредством татаро-монгольского нашествия) послал этого (см. выше) ко мне?!!!" "Я, — невозмутимо отвечает профессор.

— Вы его послушали?" "ДА!!" "И это оказался не турецкий язык?" "НЕТ!!!" "Значит, вы отправили его домой?" Завкафедрой озирается и начинает хихикать. "Нет. Я его отправил на арабскую филологию".

в долгах по уши. Как это понять?

Папаша долго смотрит в окно. Читать академическую лекцию — не хочется. Решил попроще объяснить:

— Вот в нашем доме, в 3-ем подъезде, живет алкаш. Ты его знаешь.

— Знаю. Веселый баякешка.

— Его квартира — это наследство от умерших родителей. Хорошая квартира: 4-х комнатная, паркет, 2-ой этаж, наш район ценится. Еще есть такая же квартира от дедушки с бабушкой. А дедушка был министр, бабушка — профессор. Тоже 4-х комнатная, паркет, "Золотой квадрат". Еще есть дача в старом советском дачном кооперативе. Сейчас цены нет таким старым дачам: прямо у реки, сад, два этажа, недалеко от города. Если все продаст, то все это хозяйство сейчас потянет минимум под миллион долларов. Как бы не больше.

Живет один. Жена умерла, дети разъехались. Дедушкину квартиру сдает, в родительской сам живет. У него только три статьи расходов — продукты, коммуналка и водка. Пьянки-гулянки. На такую жизнь хватает. Но не более того. Дачу и квартиру в кастрюлю или холодильник не положишь, на кассе в магазине — не заплатишь.

Вот и получается: по "капитализации" — долларовый миллионер. А денег — хватает только на продукты, коммуналку и водку. Понял?

Она заперлась в имении Полотняный Завод и два года не показывалась в Петербурге. Думала, что уехала из столицы навсегда. Но дети подрастали, а в деревне не было приличных учителей. И ей пришлось возвращаться. В 1839 году она написала Вяземскому, что готова терпеть любые пересуды, только бы сыновья и дочери получили образование.

Денег у неё катастрофически не хватало. Царь погасил долги Пушкина — девяносто четыре тысячи рублей, назначил вдове пенсию в одиннадцать тысяч в год, и оплатил учебу её детей. Но расходы всё равно превышали доходы на триста рублей ежемесячно.

Когда опекунский совет передал вдове пятьдесят тысяч за посмертное издание сочинений мужа, она не взяла ни копейки. Всё отложила детям. Вяземский тогда заметил, что она могла бы жить безбедно, но предпочла строжайшую экономию. Из Михайловского она писала брату, что сидит в обветшалом доме без гроша, и сегодня у них нет даже чаю и свечей.

В свете Наталья Николаевна появилась только через шесть лет. Не ради удовольствий — она писала сестре, что дети не должны расти в тени. Чтобы выходить в люди, требовались наряды. Выручила тётка Загряжская, оставившая в наследство гардероб фрейлины: платья, меха, кружево, шелковые чулки, перчатки, страусовые перья. Всё это перешили по моде — благо за шесть лет фасоны не слишком изменились, те же атласные лифы и пышные юбки на жёстких чехлах.

Современники вспоминали, что она держалась с той же естественностью, что и в юности, когда понравилась Пушкину. Но никто из петербургских кавалеров не решался посвататься. Причина была очевидна: четверо маленьких детей. Наталья Николаевна говорила твёрдо — кто считает её детей обузой, тот ей не муж.

Генерал Пётр Ланской появился в её доме случайно. Принёс письмо и посылку от брата. Получил приглашение бывать. Ему перевалило за сорок, семьи не было. Родственница Идалия Полетика как-то пошутила, что единственная женщина, способная составить его счастье, — Наталья Пушкина. И попала в точку. Ланского не пугали чужие дети — он сам вырос в большой семье. Наталья Николаевна присматривалась, как он обращается с её детьми, и осталась довольна. Когда он сделал предложение, она согласилась. Пушкин когда-то назначил ей срок вдовства в два года, просил выбрать детям доброго отца. Она превысила срок втрое, но выбор сделала верный.

Обвенчались тайно без пышного приёма 16 июля 1844 года. Перед алтарём Ланской сказал, что не обещает ей богатства, но даст честное имя и заботу. Впервые за шесть лет она улыбнулась по-настоящему.

Супружество продлилось почти двадцать лет. К четырём Пушкиным добавились три дочери Ланских. Плюс пять осиротевших племянников Петра Петровича. Плюс дети друзей, которые жили у них по выходным. Всего в доме обитало четырнадцать ребят. Наталья Николаевна называла свой дом пансионом. Ланской искренне любил эту ораву, несмотря на вечный хаос. Дочь Александра вспоминала, что отец входил в детскую с сияющим лицом.

Наталья Николаевна заранее переживала о приданом для пяти дочерей и о деньгах для сыновей на военной карьере. Ланской сдержал слово — определил Александра и Григория Пушкиных в Пажеский корпус, самое привилегированное учебное заведение, а потом взял служить в свой полк. Старший сын поэта дослужился до генерала, младший — до подполковника.

Генерал обожал жену. С возрастом её красота почти не увяла — в сорок четыре года она всё ещё была стройна и изящна. Когда Ланской попросил дочерей заказать новый портрет Натальи, художник Лаш, договариваясь с ними, представлял себе добрую толстую старушку. Увидев Наталью Николаевну, он отказывался верить, что накануне разговаривал с её взрослыми дочерьми.

Ланской сделал жену полной хозяйкой дома и доходов, оставив себе лишь небольшую сумму на личные нужды. Хозяйствовать экономно она так и не научилась — не умела с Пушкиным, не научилась и с Ланским. Всё, что не касалось детей, было для неё на втором плане.

По долгу службы генерал часто уезжал. Они вели переписку, похожую на почтовый роман. Он осыпал её признаниями, она была сдержаннее — говорила, что их возрасту больше подходит спокойное чувство, а не страсть. Но в письмах проскальзывали "мой прекрасный муж", "дорогой Пьер", "душа моя". Они думали, что времени впереди много.

Но Наталья Николаевна начала таять, как свеча. Ланской возил её по курортам Германии, Швейцарии, Франции. Целый год врачи пытались вытянуть её. Вернувшись в Россию, она поехала к старшему сыну на крестины внука — третьего Александра Пушкина. В дороге простудилась. Шесть суток Ланской не отходил от постели, пока врачи не сказали, что её часы сочтены. Дочь Александра писала, что отец содрогнулся, когда услышал приговор.

Наталье Николаевне шёл пятьдесят второй год. Ланскому было шестьдесят четыре.

Он не подал в отставку — остались три дочери на выданье, нужны были деньги. Вскоре они вышли замуж за офицеров-кавалергардов. Падчерица Наташа Пушкина уехала за границу, оставив Петру Петровичу двоих детей от первого брака. Девятилетняя Наташа и восьмилетний Леонтий называли его дедушкой Ланским. Он заменил им родителей, которые развелись в 1868 году.

Праздники и невзгоды все дети Пушкина и Ланского переживали вместе. Генерал ложился спать, окружённый портретами жены. Поутру открывал глаза и снова встречался с ней взглядом. Смерти он не боялся. Близкие слышали, как он, отходя ко сну, с облегчением говорил: "Слава богу, ещё одним днем ближе к Наташе".