Самое популярное 9 апреля

проблему с иллюминацией и освещением. Показали. Три десятка учебных классов с компьютерным управлением. Плюс наружка. И странно, автоматика вроде работает, но по какой-то идиотской логике. Говорят, так придумал их главный менеджер, которого наконец-то выперли за все глупости, что он творил. Но тот, уходя, захватил все чертежи. Короче, нужно все переделать по уму.

К тому времени я уже вспомнил, что вел здесь проект, но все остальное — увы, стерлось. И вроде с манагером ихним срались не раз...

Работы прилично. Я прикидываю, сколько людей и времени нужно, добавляю за пафосность, озвучиваю цену. Те соглашаются и все подписывают.

У меня остается время, и я, выпросив у электрика лестницу, залезаю под потолок. Взглянуть на проводку.

Из первой же коробки свешивается ломкий и пыльный листок бумаги, написанный по-русски. С удивлением узнаю свой почерк.

"Не ссы, но это я. То есть ты. Надеюсь, что еще работаешь, и тебя вызвали починить то, что заставил сделать этот придурок. В панеле номер Светкин ДР, за пучком синих проводов ты спрятал схему. Соедини по разметке, и все заработает. За часок управишься. 14 мая 2012"

Со слов жены, когда меня завезли после операции в палату, то врач сказал ей — можешь спрашивать его, что хочешь. Она спросила — когда куплю шубу. Я поднял руку и скрутил дулю. Врач сказал: "Вот это выдержка!".

— Я требовал вернуть мне аппендицит на место!

— Я после наркоза ругал Пушкина, что пошёл на неравную дуэль.

— Ко мне пришла медсестра после наркоза, и я плакал, т. к. думал что это ангел.

— Я попросил к загипсованной ноге подключить вай-фай, мотивируя это тем, что нога войдёт в интернет, скачает нужную программу и кость быстрей срастётся.

— Отходя после наркоза и смотря на маму (у меня двоилось в глазах) и я искренне верил что у меня две мамы, плакал, потому что об этом раньше не знал.

— Я кричала: "Папа, где мои куры? Они в порядке? Папа, медвеgь!". А я городская девушка. Какие нафиг куры?

— Когда я отходил от наркоза, ко мне подошёл врач и я сказал ему на немецком: "Хайль, Гитлер" и потом где-то минут 5 говорил ему что-то на немецком. Только я не знаю немецкий.

— Когда меня прикатили в палату и я увидел соседа по палате в полосатых штанах. Начал кричать: "Гоните нах[рен] эту зебру, я с ней спать не буду!".

— Я после наркоза был уверен, что у меня под одеялом находятся русалки. И просил врача прогнать их.

— Я под наркозом сказал "Ты не заберёшь мои зубы, демон! "

— Я под наркозом ляпнула: "Пиццу 4 сыра и черную дыру"

— Я после наркоза медсестре предлагал замуж выйти за меня. Моя настоящая жена стояла рядом.

— Помню под наркозом кричал: Нашатырь мне, срочно!

— После наркоза, орал на всю больницу "Хип хоп лалалэй, вызови домой [м]лядей", а я юрист…

— Когда я отходила от наркоза, врач принес поднос с трубками и шприцами, а я ему говорю: " это тульские пряники? ", он говорит "да", "ну тогда можно мне штук 5? ", он сказал: "обязательно")))

— Под наркозом я хирургу прочитал лекцию по строительству панельных многоэтажек.

— А я после наркоза спросила у медсестры кого я родила, мальчика или девочку. Операция была на апендецит.

— Когда я отходила от наркоза, я сказала что боюсь коров, и попросила убрать эту рядом стоящую корову. Надеюсь медсестра не сильно обиделась.

— Я во время операции открыла глаза и попросила врачей разговаривать тише, потому что они мне мешают спать.

— После наркоза открыл глаза, рядом сидела моя девушка, и говорю: "Сука, опять ты…".

— Когда меня перекладывали с каталки на кровать, я кричал: "Что вы охр@нели, тут высота — 5-й этаж! "

— После наркоза пока везли по длинному коридору орал песню "врагу не сдается наш сильный варяг!". Потом сказал соседу по плате, чтоб не срал на пол и вырубился.

— Моя сестра после наркоза первое что сказала: "Принеси мне плойку, а то я буду похожа на Леонтьева! ".

— Я одна после наркоза просто проснулась?

ему смотреть в корень и отыскивать радикальные решения (в частности, орущей по весне кошке он предложил удалить голосовые связки).

Но тут задача была потруднее. Дело в том, что архитекторы, строящие НИИ, ничего общего с зодчим Росси не имеют. А в Колиной комнатушке они изобрели огромную дверь, которая открывалась внутрь, описывая широкую дугу. Дуга эта упиралась своим концом в Колин затылок при любом мыслимом расположении стула. Надо ли объяснять, что начальника мой приятель старался отличить по шагам в коридоре и, когда тот с разбегу врывался, успешно уворачивался -страдала только спинка стула. Но это дело ему надоело, и он изобрел сатанинскую штуку, которой нет ни в одном компьютерном лабиринте: он пробил шлямбуром дырку в полу, вставил вертикально стальной пруток, а чтобы дверь не пострадала, одел кусок вакуумного шланга (кто не знает - толстый такой упругий резиновый шланг). Якобы, сделал упор-ограничитель. Система била без промаха: дверь легко и бодро распахивалась наполовину, а затем резко и почти без звука меняла направление и возвращалась входящему по очкам. Я увернулся, я входил не спеша, и я моложе. Колин шеф, понятно, так не смог. Очередная светлая идея вылетела из его зазвеневшей головы обратно в коридор.

Ну, штырь Коля, конечно, вынул, но дело было сделано, и начальник после этого посещал его неохотно, и едва ли не стучался.

атомохода была проста: при попытке массового взлета летательных аппаратов с сопровождаемого авианосца — авианосец уничтожить. Главным, для выполнения данной задачи, было не обнаружить себя раньше времени и не потерять опекаемый авианосец ВМС США на просторах бескрайнего Мирового океана.

Как известно, атомный подводный крейсер – это чрезвычайно сложный инженерно-технический объект стоимостью в пару миллиардов долларов, который полторы пятилетки строили где-нибудь на "Звездочке" или "Красном Сормово" несколько сотен корабелов. Почти что научно-фантастическая подводная Звезда Смерти олицетворяющая собой победу гениальной советской инженерной мысли над законами природы и здравым смыслом. Так что поломки с авариями были на них не такой уж большой и редкостью.

В один прекрасный день, когда, сопровождаемый дружественными и совсем недружественными кораблями, американский авианосец нёсся куда-то по Атлантике со скоростью под тридцать узлов, на советской АПЛ сработала аварийная защита атомного реактора и атомоход резко сбросил ход. Потеря американской ударной группы грозила командиру подводного крейсера самыми серьезными последствиями — вплоть до трибунала.

И тут случилось странное: буквально через пару минут после того, как "убийца авианосцев" начал замедляться, снизил свою скорость и авианосец. Несколько долгих часов несостоявшийся подводный убийца и его потенциальная жертва лежали в дрейфе друг напротив друга. Но на этом странности не закончились: через полчаса после того, как советская АПЛ была готова дать полный ход, опекаемый ею авианосец начал движение.

До самого конца той автономки командир подводного крейсера так и не смог понять: что же произошло? Как так случилось, что американский адмирал ждал, пока советские механики ликвидируют последствия аварии и запустят реактор? И главное, как на авианосце поняли, что поломка в реакторном отсеке советской АПЛ устранена?!

Первым делом, придя на базу, командир подлодки кинулся в разведуправление флота за разгадкой этой странной истории. Там над ним поржали и рассказали о том, что почти в тот же самый момент, когда на его лодке упала АЗ реактора, на авианосце взорвался паровой котел и американцам пришлось срочно лечь в дрейф для ремонта.

Такое вот забавное совпадение.

себе часто рассказывали, делились ощущениями. Тебе, говорили, Антоновна, крупно повезло. Это же надо, так легко климакс переносишь!

Как сглазили подруги. Стали вскоре происходить с Антоновной странные вещи. Понимала она, что это гормональные изменения в организме, которые бесследно не проходят. Отсюда, наверное, и беспричинная смена настроения, и головокружение, и слабость.

Все труднее стало Антоновне наклоняться к внучке Лизоньке, аппетит пропал, спина болеть стала как-то по-новому. По утрам часто отекало лицо, а по вечерам — ноги. Какое-то время на свои недомогания Антоновна особого внимания не обращала. Первыми забили тревогу невестки: какая вы, мама, квелая стали, бледная. Сходите к врачу, сделайте УЗИ, не тяните, с такими делами не шутят!

Антоновна молчала. Сомнения, что с ней что-то неладно, и так уже давно поселились в ее душе. А тут еще стала сильно болеть грудь, ну просто огнем горит, не дотронуться. Низ живота тянет, спать не дает. Часто бессонными ночами под мерное похрапывание мужа, лежала Антоновна на спине, уставившись в потолок, и тихо плакала, думая о будущем и вспоминая прошлое.

Ну как же не хотелось ей умирать! Ведь только пятьдесят два еще, до пенсии даже не дотянула. С мужем дачу начали подыскивать, решили на природе побольше побыть. Сыновья такие замечательные, на хороших работах. Невестки уважительные, не дерзят, помогают седину закрашивать, советуют, что из одежды купить, чтоб полноту скрыть.

Внучка единственная, Лизонька, просто золотая девочка, не нарадоваться. Фигурным катанием занимается, в первый класс осенью пойдет. Рисует хорошо, уже вязать умеет – бабушка научила.

Как же быстро жизнь пролетела! Кажется Антоновне, что и не жила еще совсем. Вот младшего сына только что женила, еще детей от него не дождалась, а тут болезнь, будь она неладна!

Утирала Антоновна горячие слезы краем пододеяльника, а они текли и текли по ее щекам. По утрам под глазами образовывались синие круги, лицо потемнело, осунулось.

Кое-как пережила Антоновна весну и лето, а к осени совсем ей плохо стало. Одышка, боль в спине страшная почти не отпускает, живот болит нестерпимо. Решилась, наконец, Антоновна записаться на прием к врачу и рассказать о своих страданиях мужу.

В женскую консультацию Антоновну сопровождала почти вся семья. Муж, Андрей Ильич со старшим сыном остался в машине, а обе невестки ожидали ее в коридоре.

С трудом взобравшись на смотровое кресло и краснея от неловкости, Антоновна отвечала на вопросы докторши: когда прекратились месячные, когда почувствовала недомогание, когда в последний раз обследовалась. Отвечала Антоновна долго, успела даже замерзнуть на кресле, пока докторша заполняла карточку, мыла руки, натягивала резиновые перчатки.

— Онкодиспансер? – кричала та в трубку. – Это из пятой. У меня тяжелая больная, нужна срочная консультация. Срочная! Да, да… Видимо, последняя стадия. Я матки не нахожу. Пятьдесят два… Первичное обращение. Да, не говорите… Как в лесу живут. Учишь их, учишь, информация на каждом столбе, а лишний раз к врачу сходить у них времени нет. Да, да, хорошо, отправляю.

Закончив разговор, докторша перешла к столу и стала оформлять какие-то бумаги.

— Вы сюда одна приехали, женщина?

— Нет, с мужем, с детьми, на машине мы, — тихо ответила Антоновна онемевшими губами. Только сейчас почувствовала она сильнейшую боль во всем теле. От этой боли перехватывало дыхание, отнимались ноги, хотелось кричать. Антоновна прислонилась к дверному косяку и заплакала. Акушерка выскочила в коридор и крикнула:

— Кто здесь с Пашковой? Зайдите!

Невестки вскочили и заторопились в кабинет. Увидев свекровь, все поняли сразу. Антоновна плакала и корчилась от боли, словно издалека доносились до нее обрывки указаний докторши: немедленно, срочно, первая больница, онкология, второй этаж, дежурный врач ждет… Вот направление, вот карточка… Очень поздно, сожалею… Почему тянули, ведь образованные люди…

В машине ехали молча. Андрей Ильич не стесняясь шмыгал носом, время от времени утирая слезы тыльной стороной ладони. Сын напряженно всматривался на дорогу, до боли в пальцах сжимая в руках руль.

На заднем сидении невестки с двух сторон поддерживали свекровь, которую покидали уже последние силы. Антоновна стонала, а когда боль становилась совсем нестерпимой, кричала в голос, вызывая тем самым у Андрея Ильича новые приступы рыданий.

Иногда боль на несколько мгновений утихала, и тогда Антоновна успевала увидеть проплывающие за окнами машины пожелтевшие кроны деревьев. Прощаясь с ними, Антоновна мысленно прощалась и с детьми, и с мужем, и с внучкой Лизонькой. Уж не придется ее больше побаловать вкусными пирожками. А кто теперь поведет ее в первый класс, кто встретит родимую после уроков? Кто обнимет ее крепко-крепко, поцелует, восхитится ее первыми успехами.

В диспансере долго ждать не пришлось. Антоновну приняли сразу. Семья в ужасе, не смея присесть, кучкой стояла у окна. Андрей Ильич уже не плакал, а как-то потерянно и беспомощно смотрел в одну точку. Невестки комкали в руках платочки, сын молча раскачивался всем телом из стороны в сторону.

В кабинете, куда отвели Антоновну, видимо, происходило что-то страшное. Сначала оттуда выскочила медсестра с пунцовым лицом и бросилась в конец коридора. Потом быстрым шагом в кабинет зашел пожилой врач в хирургическом халате и в бахилах. Затем почти бегом туда же заскочило еще несколько докторов.

Когда в конце коридора раздался грохот, семья машинально, как по команде, повернула головы к источнику шума: пунцовая медсестра с двумя санитарами быстро везли дребезжащую каталку для перевозки лежачих больных. Как только каталка скрылась за широкой дверью кабинета, семья поняла, что это конец. Андрей Ильич обхватил голову руками и застонал, невестки бросились искать в сумочках сердечные капли, у сына на щеке предательски задергался нерв.

Внезапно дверь кабинета снова распахнулась. Каталку с Антоновной, покрытой белой простыней, толкало одновременно человек шесть-семь. Все возбужденные, красные, с капельками пота на лбах. Бледное лицо Антоновны было открыто. Ужас застыл в ее опухших глазах. Оттолкнув невесток, Андрей Ильич бросился к жене. Пожилой врач преградил ему дорогу.

— Я муж, муж, — кричал Андрей Ильич в след удаляющейся каталке.

— Дайте хоть проститься. Любонька, милая моя, как же так, мы же хотели в один день…

— Дохотелись уже, — медсестра закрывала на задвижку широкую дверь кабинета. – Не мешайте, дедушка, и не кричите. Рожает она. Головка вот-вот появится.

В родильном зале было две роженицы: Антоновна и еще одна, совсем молоденькая, наверно, студентка. Обе кричали одновременно и так же одновременно, как по приказу, успокаивались между схватками. Вокруг каждой суетились акушерки и врачи. Пожилой профессор спокойно и вальяжно ходил от одного стола к другому и давал указания.

— И за что страдаем? – спросил профессор у рожениц во время очередного затишья.

— За водку проклятую, она во всем виновата, зараза, — простонала студентка.

— Ну, а ты, мать? — обратился профессор к Антоновне и похлопал ее по оголенной толстой ляжке.

Антоновна помолчала немного, подумала, а потом тихо, ибо сил уже не было совсем, прошептала:

— Да за любовь, наверное. За что ж еще? Вот день рождения мой так с мужем отметили. Пятьдесят второй годок. Побаловались немножко…

— Не слабо, нужно сказать, побаловались, — усмехнулся профессор.

— Так неужели, и правда, не замечала ничего или хитришь?

— Да что вы, доктор! Если б я знала, если б только подумать могла. Стыд-то какой! Ведь я уже бабушка давно. И толстая такая с самого детства, меня-то из-за фигуры по имени с двадцати лет никто не звал, только по отчеству. Уверена была, что у меня климакс и онкология в придачу. Вот и в консультации матки не нашли, сказали, что рассосалась, рак, последняя стадия.

— Срак у тебя, а не рак, — профессор раздраженно махнул рукой. – Все мы живые люди, и, к сожалению, врачебные ошибки еще иногда имеют место быть. Но хватит разговаривать. Тужься, мать, давай, тужься. Твоя ошибка хочет увидеть свет!

Акушерка вышла из родильного зала довольная и исполненная важности. Будет что подружкам рассказать –- не каждый день в наше время бабушки рожают.

— Пашкова Любовь Антоновна. Есть родные?

— Есть, — хором ответила семья, делая шаг вперед.

— Поздравляю, — с откровенным любопытством разглядывая мужскую часть семьи, сказала акушерка.

— А кто отец-то будет?

— Я, — хрипло, не веря еще всему происходящему, прошептал Андрей Ильич.

— Он, – одновременно ответили невестки, указывая на свекра.

– Обалдеть, — не удержалась от эмоций акушерка и добавила уже с явным уважением.

— Мальчик у вас. Три пятьсот. Рост пятьдесят один сантиметр. Накрывайте поляну, папаша. Еще бы часик и неизвестно, что было бы… К самым родам поспели. Вот чудеса так чудеса. Зачем только в онкологию везли, не понимаю?