вовремя на работу после первомайских праздников. В те времена такие вопиющие случаи нарушения трудовой дисциплины было принято показательно разбирать на партсобраниях и заседаниях профкома. Очень хорошо подобная сцена показана была гениальным Георгием Данелия в "Афоне" ("вот вечно тебе, Борщов, больше всех надо, пусть бы Вольдемар в фонтан и нырял! ").

Предмет разбирательства — прогул цельного рабочего дня Василием.

Председатель:

— Ну что, товарищи, разберёмся, почему товарищ Василий позволяет себе невыход на работу! И примем соответствующие меры! Товарищ Василий, так почему Вы позволили себе внеплановый выходной? Не нагулялись?

Василий:

— Товарищи! Я не просто так! Я отмечал день рождения!

Председатель:

— Мы все отмечаем дни рождения! Это что, повод не работать? Чей же такой день рождения Вы отмечали?

Василий, сделав максимально серьезное лицо:

— Карла Маркса!

Аудитория взорвалась дружным смехом. Когда все успокоились, стало понятно, что случай непростой. Председатель завис и усиленно обдумывал, что сказать на такое политически фундаментальное заявление, и наконец, произнес:

— Как же Вы отмечали день рождения Карла Маркса?

Василий, без тени улыбки:

— Ну как, как... Пошёл в магазин, купил поллитру.

Председатель:

— А потом?

Василий:

— А потом, конечно, выпил.

Аудитория пережила вторую волну хохота. Василий оставался настолько серьёзным, что по его лицу можно было сделать вывод, что он про себя поёт "Интернационал". Председатель очень сильно думал, что делать дальше, и, наконец, принял решение, обратившись к секретарю собрания:

— Анна Ивановна! Посмотрите, пожалуйста, по календарю, когда день рождения Карла Маркса!

Анна Ивановна удалилась. Рядовые участники собрания, они же общественность, начали подхихикивать и отпускать комментарии юмористического характера, мол, действительно неплохо бы когда выпить хочется календарь купить, там же ещё Фридрих Энгельс и другие выдающиеся личности есть. Наконец, вернулась Анна Ивановна и публично подтвердила, что Василий отмечал день рождения Карла Маркса именно в день рождения Карла Маркса. Здесь уже, подхихикивая, задумались все присутствующие. Дело явно принимало политический окрас. С одной стороны, прогул есть прогул. С другой стороны — написать в протоколе заседания профкома, что работник завода прогулял смену, отмечая день рождения самого Маркса... Как наказывать за такое?

После долгих раздумий Василию "поставили на вид", он отделался простым предупреждением. Хотя в те времена за прогул можно было легко вылететь с работы причем с плохой характеристикой. А за Василием прочно закрепилось прозвище "марксист".

в пионерском лагере. Я проверяющих, как водится, хорошо угостил, да так, что они остались на ночевку. А приехали они ко мне, заметим, на газике, водитель которого тоже хорошо "угостился".

Утром начальство встало, опохмелилось, село в свой газик, завело его и… ни с места. Что такое!? Стали машину проверять, заглянули под неё и увидели, что оба кардана (карданных вала – см. фото) кто-то "скоммуниздил".

И это начальство у меня застряло в ожидании подвоза хоть одного кардана – заднего или, на худой конец, переднего.

По нашему вызову приехал местный участковый и сказал, что если мы будем жаловаться наверх, то он будет приезжать к нам в пионерлагерь по вечерам, ловить подвыпивших студентов и отвозить их в вытрезвитель ("трезвователь") в Ступино. А этот участковый мне уже и так до чёртиков надоел – приезжал ко мне чуть-ли не каждый вечер и требовал хорошей выпивки и закуски.

А у меня в отряде был сын заместителя министра МВД СССР по фамилии, как сейчас помню, Малинин. Кстати, говоря хороший и работящий парень — не мажор, как сейчас говорят. Я сказал об этом участковому и добавил, что отправлю этого студента домой на сутки, чтобы он всё своему папаше рассказал. Участковый тут же смылся и через два часа привез эти карданы, сказав, что сам готов прикрутить их на место. Он, я полагаю, в своем отделении проверил эту информацию.

Я забрал эти карданы и сказал этому участковому, чтобы духу его не было в лагере, чтобы он ходил только по периметру и охранял нас.

ОТПЛЫТИЕ

Это приключение случилось в 70-х, когда я в очередной раз находился в командировке и жил в поселке, расположенном на берегу Енисея. Раз в неделю снаряжался паром для перевозки людей в город. Да не просто в город, а на базар, где можно не только что-нибудь купить, но и продать, например, из домашней живности.

Вот и стекался рано утром в выходной день к парому народ. Бабы тащили в корзинках гусей и провизию в дорогу. Мужики волокли клетки с курами да утками. Я ничего с собой не тащил и продавать не собирался. Как раз наоборот, мне надо было кое-что в городе купить.

На пароме был деревянный настил, по бокам поручни и скамейки, на которых сразу со своим скарбом расселись женщины, а мужики разместились прямо на досках настила. В то время, как мы занимались размещением себя и живности, к нам подошел катерок-буксировщик. Мужики ловко привязали канат к буксировочному крюку, закрепленному на пароме. Буксир стащил паром с мели, и мы взяли курс на город.

Забыл сказать самое главное. Несколько часов назад вверх по реке прошел лес, сбитый в плоты, который тащил такой же буксир, как наш. Таким образом, мы отправились тем же путем, как бы ему вдогонку.

Плыть нам надо было где-то часа два. Город далеко, да еще против течения. Народ разбился по интересам: женщины судачат о своем, мужики, рассевшись на досках, о своем. Тишина, только гул голосов, урчание мотора буксира, да плеск волн у борта парома.

Вдруг один мужик что-то воскликнул, показав рукой по направлению нашего плавания. Я тоже взглянул в ту сторону и вдалеке увидел какие-то точки на воде. Это были бревна, которые быстро приближались к нашему парому. Как потом стало известно, плоты, состоящие из бревен, развалились, и часть бревен ринулась назад по течению, расходясь во все стороны веером. Наш буксир попытался уклониться от бревен и это ему удалось, но наш паром неповоротлив, широк, поэтому несколько бревен ударили ему в лоб. Путешествие становилось не очень комфортным. Скорость течения плюс скорость парома – удар бревнами был очень сильный. Буксировочный крюк вырвало из парома и, освободившись от каната, паром, идущий полным ходом, на мгновение остановился.

Этого было достаточно, чтобы все повалились друг на дружку и на пол. Гуси выпали из корзин, клетки с курами разлетелись кто куда. Гуси гогочут, куры кудахчут, мужики матерятся, бабы орут: "спасите, тонем, sos". Шум, гам, тарарам! А паром, тем временем, кружась вокруг своей оси и набирая скорость, поплыл вместе с бревнами в обратном направлении. Люди на буксире несколько раз пытались забросить к нам на паром канат, но безуспешно. Вокруг бревна, течение быстрое, а паром крутит и качает на волнах.

Постепенно, видя, что никто особенно не пострадал (синяки и царапины не в счет), никто не упал в воду, живность на месте, народ принялся собирать разбросанные вещи и запихивать гусей обратно в корзины. За время приведения вещей, живности и себя в порядок, мы незаметно для себя миновали место нашего паромного старта. Люди, которые были в это время на берегу и видели наш паром до отплытия, провожали нас изумленными глазами. Мы помахали им ручками и поплыли дальше.

ПИКНИК НА ПАРОМЕ

И тут один мужичок говорит: "А чё, нормально, солнце светит, мухи не кусают, не тонем, плывем себе и плывем. Так и до моря доплывем. А я вообще на море ни разу не был, может еще и искупаюсь! Давай мужики у кого чего есть, отметим это дело". Народ завозился, доставая припасы. Было неизвестно, сколько времени надо будет провести на базаре, может целый день. Поэтому у всех была с собой еда.

Прямо на досках разложили, кто чем богат. А богатство почти у всех было одинаковое и все свое: хлеб, лук, чеснок, молоко, редис, помидоры, огурцы соленые и свежие, вареная картошка и самогон. Лично я от себя добавил пару банок тушенки и пол серого. Правда серый хлеб против каравая своего душистого белого не катит, но уж чем богат!

Расселись вокруг этого "стола" и принялись пировать. Вскоре плохое настроение улетучилось, разговоры стали громче, а через некоторое время и запели. Конечно, "Бродягу". Была бы гармошка и танцы бы устроили. "Да будь, что будет. Паром крепкий, не развалится, куда-нибудь да выплывем! " — с таким настроением мы и плыли вниз по течению с песнями, веселыми разговорами и SOS уже никто не кричал.

СПАСЕНИЕ

В конце концов, плывя уже около часа, мы увидели поселок (не помню названия) городского типа с причалами на берегу, все как полагается. В этом месте река сильно расширялась, и течение ослабевало. Тут бабы опять закричали SOS, но уже по другому поводу.

То ли просто увидели, что наш паром плывет сам по себе без буксира, то ли услышали наш SOS и машущие руки, только от причала отошел катер с двумя мужиками на борту и направился в нашу сторону. Мы быстренько закрепили поданный конец троса, и катер поволок нас к берегу. Путешествие закончилось. На берегу я тепло попрощался со всеми и отправился по своим делам. Назад возвращался один, наняв моторную лодку, так как быстро купил все, что было нужно, а паром назад отправлялся только к вечеру.

Позже, уже написав этот рассказ, я подумал: "Стоит где-нибудь у берега или лежит на берегу наш паром, догнивает".

в кабинет замдиректора по кадрам, что само по себе не сулило ничего хорошего. Алёна, будучи по образованию биологом, двадцать шесть лет работала сотрудником Зоологического музея. В музее она курировала отдельную развернутую экспозицию, посвящённую эволюционному учению Чарльза Дарвина. На ответственном хранении Алёны в числе прочих экспонатов состояли чучела животных редких пород, а также единственное в мире чучело пингвина-альбиноса — предмет гордости Алёны и зависти коллег.

— Проходите, Алёна Григорьевна, садитесь, — с трудом выдавил из себя замдиректора по кадрам. Его голос звучал так, будто замдиректора только что слегка придушили. Возможно, данный дефект был следствием многочисленных детских ангин, но, вероятнее всего, причиной послужило пагубное пристрастие начальника к алкоголю и кубинским сигарам. Алёна послушно села.

— Алёна Григорьевна, администрация музея с великим сожалением вынуждена предупредить вас о грядущем сокращении. Музею трудно выживать в сложившейся экономической ситуации. Вы должны нас понять. Через два месяца, с полной выплатой всех положенных по закону материальных средств. Дела передавайте старшему научному сотруднику Курочкину. У меня всё. Можете идти.

Алёна встала и на негнущихся ногах направилась к выходу из кабинета. Очнулась она, лёжа на антикварном кожаном диване в приёмной. Нервная секретарша совала ей под нос нашатырь, замдиректора по кадрам замер неподалёку с графином воды и стаканом в руках. В этот момент до Алёны дошло подлинное значение слова "катастрофа".

Причины сокращения скрывались под пологом каких-то придворных тайн. Не последнюю роль сыграла ревность сотрудников к чучелу пингвина-альбиноса. Но самое печальное во всей этой истории было то, что Алёна в жизни больше ничего не умела. У неё не было мужа, детей, не было даже отдельной квартиры. Алёна с пожилой мамой ютилась в крохотной комнатке, в коммуналке неподалёку от работы, на углу Среднего проспекта и 11-й линии Васильевского острова. Ни разу в жизни она не готовила, не стирала и имела весьма приблизительное представление о том, как пользоваться пылесосом.

Трудно описать словами чувства, нахлынувшие на Алёну в этот трагический день. Тем не менее на следующее утро она как всегда в положенное время была на работе.

Старший научный сотрудник Курочкин торжествовал. Алёна тянула с передачей дел как могла. Несмотря на это, Курочкин уже чувствовал себя полноправным хозяином экспозиции. Шли дни, недели, и, наконец, два месяца истекли. Наступил последний Алёнин день в музее. Это был канун дня её пятидесятилетия.

Утром Алёна надела зелёное платье в стиле "Бохо" — самое красивое из двух, имевшихся в наличии. Приколола к платью брошку с двумя красными пластмассовыми бусинами, купленную за сорок девять рублей на Апрашке, и отправилась на работу. Войдя в первый экспозиционный зал, Алёна открыла ключом витрину с чучелом пингвина и нежно, как лучшего друга, обняла альбиноса, невзирая на яростные протесты старшего научного сотрудника Курочкина. Всё-таки двадцать шесть лет вместе — это не шутка!

Затем Алёна направилась в бухгалтерию и получила причитающиеся ей расчётные средства, в том числе два оклада вперёд, что в совокупности составило немыслимую сумму в двадцать две тысячи рублей. В отделе кадров ей выдали трудовую книжку, которую Алёна с юности не держала в руках. Книжка выглядела как экспонат из далёкого прошлого. Начальные записи в ней велись перьевой ручкой.

— Анахронизм, ископаемое… — произнесла Алёна, и непонятно было, к чему или к кому относятся её слова.

Алёна медленно брела по Университетской набережной в сторону дома и вдруг остановилась, наткнувшись на трафаретную надпись, сделанную белой краской на асфальте. Надпись гласила: "Работа для девушек" и содержала номер мобильного телефона.

Алёна, несмотря на свой далеко не юный возраст, подсознательно продолжала относить себя к категории девушек. Вероятно, по этой самой причине объявление на асфальте не вызвало у неё подозрения. Алёна порылась в своей потрёпанной сумке, достала карандаш и на краешке расчётного листка записала номер телефона. Придя домой, она направилась в ванную, открыла кран и набрала номер на мобильном.

На другом конце быстро сняли трубку, хриплый мужской голос выдохнул Алёне в ухо: "Да!"

— Я по поводу объявления на Университетской набережной, — робко начала Алёна.

— Ну? — выжидающее молчание.

— Я по поводу работы для девушек, — уточнила Алёна.

— Работы очень много, дорогая, работы невпроворот!

— А зарплата?

— Зарплата сдельная, договорная. Больше работаешь, больше получаешь! Ты как работать будешь, по вызову или в стационаре?

— Я — в стационаре, — почему-то ответила Алёна, — А когда можно приступать?

— Да хоть завтра, — хохотнул мужчина, — я обычно кастинг сначала устраиваю, но, слышу, ты девочка деловая, с опытом. Приходи завтра к пяти в переулок Гривцова 14, вход со двора, магазин "Индийская роза", — и повесил трубку.

Алёна не успела ничего спросить о характере предлагаемой работы. Но отступать не хотелось, жизнь должна продолжаться. Нельзя же сказать маме, что её сократили в музее, такая новость может подорвать мамино и без того пошатнувшееся здоровье.

Проснулась Алёна в половине третьего, стараясь не производить лишнего шума, пошла в ванную, быстро почистила зубы, приняла душ и вернулась в комнату. Надела вчерашнее платье, приколола к нему брошку и без четверти четыре вышла на улицу. Путь был неблизким, общественный транспорт ещё не ходил. Было прохладно и сыро, но все мелкие погодные неприятности искупала белая ночь и красота любимого города.

Алёна без особого труда преодолела расстояние, она любила ходить пешком. Без десяти пять Алёна стояла во дворе дома 14 по переулку Гривцова. Вниз в полуподвальное помещение вели заплёванные скользкие ступеньки. На облезлой ржавой двери нагло красовалась надпись: "Индийская роза". Алёна подёргала ручку, дверь была заперта. Алёна отступила назад. Дверь с шумом распахнулась, из неё выпорхнула парочка молодых нетрезвых девушек и лысоватый, но весь покрытый чёрной шерстью мужик кавказской наружности.

Мужик сфокусировал взгляд на Алёне.

— Ты кто? — послышался уже знакомый по телефонному разговору голос.

— Я вам звонила по поводу объявления на набережной, про работу для девушек, — напомнила Алёна.

— А! Так я же велел тебе прийти в пять.

— Сейчас пять часов пять минут, — нерешительно ответила Алёна.

— Вот дура! В пять вечера! А сейчас я хочу спать. Впрочем, заходи, раз пришла. Какая же ты девушка?! Тебе лет-то сколько? — кавказец жестом указал на дверь в подвал, и Алёна нерешительно шагнула вперёд.

— Сегодня суббота, и завалялся тут один постоянный клиент. Правда, он так уже накидался, что ему сейчас до фени твой возраст. Вон та розовая дверь, иди, работай! Такса у нас — тысяча рублей в час. Половину заработка отдашь мне, иди! — с этими словами он подтолкнул Алёну к указанной двери.

Алёна вошла, не успев понять, что произошло. Несмотря на то, что помещение располагалось в подвале, интерьер комнаты был довольно приятным и даже с претензией на изысканность. Стены были обтянуты тканью кремово-розового цвета. Мягкая мебель, выполненная в стиле гарнитура генеральши Поповой из "Двенадцати стульев", была обита тканью тех же тонов. В центре комнаты под балдахином из той же задрапированной ткани возвышалась огромная кровать. На кровати, забывшись сном, лежал грузный мужчина. На сервировочном столике и на полу валялись бутылки из-под водки и дорогого шампанского "Моёт".

Алёна подошла поближе, черты лица спящего мужчины показались ей знакомыми.

Именно в этот момент в голове Алёны созрел план мести. Как бы Алёна ни была наивна, у неё хватило ума догадаться, какого рода работа предлагалась девушкам в том злосчастном объявлении.

Она сняла с себя одежду и аккуратной стопкой сложила её на стуле, стоявшем поблизости. Затем она прилегла рядом со спящим, стараясь выглядеть ceксуально и непринуждённо.

Мужчина зашевелился и сонно пошарил рукой по постели. Нащупав Алёну, обнял её, открыл глаза и сразу же отшатнулся, вскочил и даже протрезвел от ужаса.

— Алёна Григорьевна! Что вы здесь делаете? Как? Где я? Почему вы голая? — завопил замдиректора по кадрам высоким фальцетом, прорезавшимся неведомо откуда.

— Я теперь здесь работаю, — тихо ответила Алёна, удивляясь новым ноткам металла в своём голосе.

— Вы же меня вчера сократили!

— Алёна Григорьевна! Это всё чудовищное недоразумение! Я человек с положением! У меня семья! Я всё исправлю! Всё ещё можно исправить! Алёна Григорьевна! Только умоляю, никому ни слова, никому!

Вскоре под сокращение попал старший научный сотрудник Курочкин. А в понедельник, в установленное правилами трудового распорядка время, Алёна вошла в Зоологический музей и направилась в первый экспозиционный зал, где её дожидалось единственное в мире чучело пингвина-альбиноса.