А в этих местах ротвейлеры встречаются в четыре раза реже людей. Я засекал. Соответственно, в восемь раз реже лосей. Короче. На восемь виденных мной в этих местах лосей это был первый ротвейлер. Да. Вы бегущего ротвейлера видели? А бегущего на вас?

Я встал. Наблюдаю. А что остается? Красиво бежит. Точно на меня. Смотрит, правда, неестественно как-то. Не вперед, а куда-то вверх. Так и скачет, башку задравши. Ну я так подобрался слегка. Не, я собак-то никаких не боюсь. Кроме неадекватных пекинесов. И то больше из-за хозяек. Но этому-то куда тут еще так спешить, кроме как на обед мной?

Он мимо меня – шшшшух! Красивую такую переставку сделал, огибая. И дальше. Только трава полегла. Я вслед посмотрел – а он уже за кустами. А там дальше нет ничего. Река. И все. И луга на той стороне. Загадка.

Только я снова тронулся, нате. Из того же перелеска, откуда только что псина выскочила, мчится мужик. Ага. И бежит, главное, точно так же, как этот ротвейлер. Ухоженный, лоснится, язык на сторону, и башка куда-то к верху задрана.

До меня добегает. Останавливается. Согнулся, руки в коленки упер. хрипит. Видно же – редко бегает. Сдох, марафонец.

— Мужик! Пых-пых-пых! [м]ля! Пых-пых-пых! Тысобаку – пых – тут – пых – не видел? Хрррр!

— Ротвейлера? – я закурил.

— Точно! Пых-пых! Хрррр!

— А вон туда побежал. – я махнул сигаретой за спину в сторону реки.

— Вот с@ка! Хрррр! Пых-пых-пых! Ух! Все! Не могу! – и упал жопой в траву.

— Вернется. Там дальше бежать некуда. Река. Болото. Он же через реку не поплывет.

— А вот кто его знает! Хрррр! Если шарик не свалит – поплывет как нех[рен] делать. Дай закурить, – мужик потихоньку приходил в себя.

Я протянул сигарету.

— Чего он ломанулся-то?

— [м]лять! За шариком!

— За каким Шариком?

— Понимаешь. Мы мимо просто ехали. Остановились поссать. Ну а этому же размяться надо? Шесть часов в машине. Ну я шарик и надул. Ему шарик надувной – лучше ничего не надо. Будет его гонять, пока не лопнет. Я его к этим шарикам со щенка приучил. Специально. Ну, чтоб петард не боялся. Фейерверков этих чертовых. Звуков, короче, громких. Он шарик гоняет-гоняет, потом или прокусит, или лапой. Тот хряпс – и лопнет. У меня этих шариков полный бардачок.

Мужик передохнул. Я ждал. Все ясно. Шарик ветром подхватило – пес за ним.

— Ну, вот. Я стекла пока протираю. Этот резвится. С шариком. Он шарик-то носом поддел, тот хлоп – и на кусты. Бах! И лопнул. Ну и всё. Шарик лопнул – можно ехать.

Мужик вздохнул и сделал круглые глаза.

— И вдруг. Смотрю. [м]ля! Точно из этих кустов. Где шарик лопнул. Только далеко. Выплывает этот чертов дирижабль! Красный! Как наш шарик. Этот как увидал, у него видно в мозгу чего-то закусило, и он кааааак побежит! За этим статосратом. Я – за ним. [м]лядь! Даже машину не закрыл!

— Тут нет никого. Только лоси, – успокоил я.

— Какой сратостат?

— Ну ты чего, мужик? Вон же! – и ткнул рукой мне за спину и вверх.

Я обернулся.

С той стороны реки, километрах в двух навскидку, высоко в небе висел ярко-красный огромный воздушный шар. Настоящий. Большой. Взрослый. И визуально, если прикинуть, он да, точно соответствовал размерами обычному надувному шарику метров с десяти. Я аж присвистнул. Откуда? И как я его раньше не заметил?

— [п]опа! – сказал мужик. – А ты говоришь – не поплывет через речку. Как два пальца! Он же на этих шариках повернутый. Пока не лопнет – не отстанет.

— Слышь? А ведь если на ту сторону поплывет, сам обратно не вернется. Не поплывет.

— Точно? – я кивнул.

— Точно! Не знаешь, где тут ближайший мост?

— Знаю. Сам долго не найдешь. Я покажу. Пойдем сначала на реку глянем. Там далеко видно.

— [м]лядь! Слушай! А машина?

— Что за машина?

— Джип. Паджера. Может я....?

— Да ладно. Местные не тронут. Мы быстро. Тут пять минут до реки-то. Если переплыл – увидим. Там поля, на той стороне. Может сплаваешь. Речка неширокая. А я к машине схожу. Покараулю. Или наоборот. Только он меня слушать не будет.

— Ладно. Пошли. Решим. – мужик явно приободрился. – Слушай, спасибо тебе. Я без собаки отсюда один хрен не уеду. Год жить буду.

— Найдем.

Я потянулся за удочками. Он тяжело поднялся, отряхивая задницу. И вдруг заорал:

— Ну что, с@ка?! Нашаро@бился, засранец?

Я оглянулся из-под руки.

От кустов, виновато тупя башку и поджимая то место, где у большинства собак хвост, мокрый как цуцик, понуро брел ротвейлер.

— Иди сюда, сынок! Иди, ссученок! – радостно орал мужик и притопывал от счастья. – Ща те папка знатных люлей вваливать будет!

Не доходя до нас метров десяти, пес вдруг остановился. Повернулся к реке. Задрал башку и зло и обиженно гавкнул. Потом присел на задницу. Глянул в нашу сторону. И натурально, в голос, заплакал.

Там, за рекой, высоко в небе, непонятно каким ветром занесенный, парил огромный красный воздушный шар.

пришествия.

Сразу надо сказать, что они все пропагандируют здоровый образ жизни. Но бегаю я, а "фастфуд" едят они.

Когда я приступил к сегодняшней готовке, я сказал, что это часика на четыре, чем поверг в шок всю капиталистическую общественность.

Когда они уплетали суп (не из пакетика), голландец (он же хозяин дома) спросил у меня, сколько я добавил кубиков, чтобы бульон получился таким наваристым.

Он уже более-менее привык к моим многозначительным взглядам, заткнулся и продолжил виновато наяривать.

Я поведал им невероятное. Рассказал, что куриный суп делается из курицы.

У всех у них высшее образование. Индийцы торгуют недвижимостью, кореец продаёт рыбу на узкоглазую родину, а грек — программист. Голландец вообще психолог, но после общения со мной всё чаще обращается ко мне за помощью. За психологической преимущественно. Помогаю, чего уж там. Сам нервы треплю, сам их ему и успокаиваю.

Так вот. Рассказал, что куриные ляжки надо варить на медленном огне минут 40, и тогда бульон получится крутым.

Я решил: изгаляться — так по полной. Дай, думаю, пирогов им испеку русских. Это вам не пиццы и не гамбургеры.

Как я уже писал выше, то, что я буду кочевряжиться на кухне четыре часа, повергло их в шок. Но то, что происходило дальше, даже русским языком неописуемо.

Я себя чувствовал Акопяном и Копперфильдом одновременно. В двух словах рассказал, что хлеб делается из муки, молока, яиц и дрожжей. Молоко и яйца им всё же были знакомы. С мукой возникли проблемы, про дрожжи я молчу вообще. Искали перевод на все языки мира — не помогло. Даже на своём языке они не знают, что это.

Когда тесто поднялось в два раза, кореец (имеющий оценку "отлично" по химии) впал в лёгкое депрессивное состояние. Дрожжей в таблице Менделеева не оказалось.

Тут ещё вот что. Тут ведь до меня не то что пироги, картошку не чистили ни разу. Этого я не учёл. Тесто-то я сделал, а раскатывать чем?!

Мат и слово "скалка" по моему настоятельному совету искать в словарях не стали.

Когда я начал раскатывать тесто бутылкой вискаря, они сначала усомнились в моей адекватности, когда я таки раскатал, охотно усомнились в своей.

Если скалку заменять бутылкой мне уже приходилось, то без противня пирог не испечь точно никак. Единственное, что мы нашли в доме нашей международной группой поисковиков — это пыльную форму для торта.

Не совсем то что нужно, но лучше, чем ничего. В процессе поисков голландец поинтересовался, нельзя ли испечь пироги на решётке, но я на него вовремя посмотрел.

Вообще в доме давно витает эдакое чувство вины перед Россией и передо мной в частности.

Взрослые люди вроде, но наивности нет предела. Когда я только начал месить тесто, товарищ из Греции спросил: а хлеб, в магазине который, тоже так делают?

Я хотел было сказать, что магазинный — растёт на деревьях, но тут так юморить нельзя ни в коем случае. Пойдут ведь искать, не найдут, вызовут полицию, — мол, обманул, — арест, депортация...

Ну их в баню, короче.

Тут важно что? Ведь они тут полностью потеряли связь с природой. Они в этой погоне за долларом забыли элементарные вещи. Правда. Они таким щенячим взглядом на меня смотрят, как будто я маг, чародей и колдун.

Сидят, вон, пирог с картошкой наворачивают. У них и так сегодня день нервный.