жирноватые столовые приборы, кто то лазил пальцами в соль, в общем, совок-совком.

Рядом толстая тетка с приобретенной в замужестве габсбургской губой привычно-злобно вполголоса пилит своего даоса-мужа, пьющего пиво.

— Бубубу, приехали сюда, бубубу а тебе бы только пиво свое хлебать, бубубу, что бы я еще раз, бубубу, как же ты меня достал, бубубу….

Между столиков шляются коты и собаки, выпрашивая еду, которой брезгуют. Отчего на полу валяется всякая жратва, добавляя месту лишних мишленовских звезд.

Вдруг двор наполняется энергией.

Титры

"Звучит тревожная музыка"

В фонтанчик садится ворона. Пить ей, вишь ли, охота. Молодой, но борзый кот включает охотничий инстинкт. И с хищным видом, ползком, играя мускулистыми лопатками, крадется к вороне. Замирает. Хвост еле подрагивает.

За этим действом с видом отчаянного болельщика наблюдет пес. Весь-внимание. Аж не дышит.

Ворона наклоняется хлебнуть водицы.

Кот прыгает.

Мощно, точно, смертельно. Но мимо. В последний момент ворона успевает вывернуться и кот, воя, летит в пруд к рыбам. Ворона в а[ут]е путает направление и вламывается клювом в стекло.

Грохот разбитого окна перекрывается истошным собачьим лаем. Вылетевший официант видит:

1. Разбитое стекло

2. Плывущего кролем матерящегося кота

3. Орущего пса

Делает неверные выводы и со всей дури дает псу пендаля. Собаен срывается с места и вламывается в стол с супружеской четой.

Бокал пива валится на бок и заливает сарафан бабы хмельным напитком. Та издает чаечий клекот и влепляет мужу пощечину. Тот, не говоря худого слова моментом отвечает двоечкой в башню (явно боксерское прошлое).

Тетка, как сидела, вместе со стулом, летит на землю спиной вперед.

Грохот, стул в щепу.

Баба вся в обьедках, в пиве, зажав ладонью щеку, подвывая, выбегает из кхм, ресторана.

Немая сцена.

Мужик-официанту:

— Еще пива, пожалуйста!

Я падаю лицом в стол.

Выходили с милой — плакали.

— А ты мне еще говорила: зачем мы в этот шалман пришли! Теперь понимаешь-зачем?!

— Ааааа! Ага!

захотелось?

И как-то вот, даже не оборачиваясь, стало почему-то понятно, что сзади меня стоит маньяк-убийца. Возможно, брат Чикатило. Возможно, его сват или дед. Но он однозначно пришел в эти кусты подкараулить жирную бабу себе на ужин, а я в пуховике и со спины похожа на вкусную и сытную жирную бабу — вот он и обрадовался уже раньше времени.

Поворачиваюсь к нему передом, чтоб он увидел мою маленькую башку, и понял, что я костлявая и не зарумянюсь как надо. Ну, или подумал, что я микроцефал, и не рискнул меня жрать, не почитав сначала в интернете: можно ли жрать генетически модифицированное мясо?

В общем, поворачиваюсь я к нему своим костлявым анфасом, и говорю:

— А я не одна тут гуляю. Я с большой собакой.

Маньяк так внимательно посмотрел вокруг, и никакой собаки, ясен пень, не увидел. Её зимой вообще вижу только я, потому что опытная уже. А неопытным людям никогда в жизни не увидеть ночью, среди берёз и грязного снега с черными дырами — такого же грязного далматинца с черными пятнами. Тем более, если он в этот момент ещё пристроил [п]опу под берёзой, и залип в наслаждении.

Ну вот и маньяк тоже его не увидел. Но мою смелость и находчивость похвалил:

— А вы смелая девушка, я смотрю. Небось, и свистеть даже умеете, чтоб свою большую собаку позвать? Как её зовут? Рекс? Алтай? Мухтар?

И тут мне чота так обидно стало, я сама не поняла за что: то ли за то, что какой-то старый плешивый говноманьяк принял меня за идиотку, которая его испугалась, то ли за Марка, в существование которого этот урод не поверил. И я как рявкну из капюшона:

— Х[рена]ч! Марк, хватит срать уже, домой пошли!

Марк под берёзой подскочил как в том анекдоте про "А! Кто здесь? ", выпал из коматоза, и подбежал ко мне, нечаянно уронив маньяка.

Маньяк сказал: Охтыж ё[ж]та!

А я ответила: Да.

И мы с Марком ушли домой, а маньяку даже встать не помогли. И даже не сказали ему, что он в самой первой куче Марка лежит. Не стали портить сюрприз плешивому чёрту.

изолента держит пока, да и старый друг, лучше новых…

А во времена моей студенческой молодости, когда у меня не было ни денег на своего личного мужчину, ни места где его держать, пришлось подкатить к своему однокурснику, худенькому фотографу Любомиру. Любчик был повернутым на своих длинных фотообъективах и абсолютно не интересовался спортом. Так что мне стоило больших трудов, убедить его выкраивать каждый день по часу, чтобы регулярно получать по голове…

Одним словом – Любчик был для меня живым боксерским мешком и всякий раз, когда он пропускал серьезный удар, сбрасывал на пол перчатки, охал и ахал и мне стоило титанических усилий, чтобы остановить его, пытаясь объяснить, мол — тяжело в учении – легко в очаге поражения, пуля – дура, а ты, Любчик – молодец…

Он никогда в детстве не дрался, только получал и теперь, в институте, от занятий боксом, тем более не видел никакого проку. В школе Любчика били хотя бы не каждый день, а тут на его жизненном пути появляюсь я и долбашу его ежедневно, да еще и по взаимному согласию.

Мне на первом курсе, в чужом городе, тоже некогда было ездить по каким-то тренировкам, вот и приходилось выплескивать все свое красноречие, чтобы убеждать Любомира, что у него уже гораздо лучше получается, а иной раз даже нарочно под удар подставлялся, чтобы у человека появился стимул и вкус победы.

Девушка Любчика оказалась не дурой, она очень быстро меня раскусила и слезно просила оставить его в покое с моим дурацким боксом. Ей, мол, не нужен парень с болезнью Паркинсона.

Итак, мой еле-живой мешок медленно, но неотвратимо ускользал от меня.

Но вот, после зимних каникул мы съехались обратно в общагу, я обнялся с Любчиком, к нам подошла его строгая девушка и вдруг нежно поцеловала меня в щеку, растерла пальцем помаду и сказала сакраментальную фразу:

— Прости меня, дуру и спасибо тебе за сладостные секунды…

Я испуганно глянул на Любчика, но он только краснел и отводил веселые глаза, стараясь не расплыться в улыбке.

Мне пришлось сделать дурацкую гримасу, мол, я не в курсе ваших дел – это все ее какие-то шуточки…

Когда мы остались одни, Любчик наконец объяснил мне что к чему. Оказалось, что на каникулах он свозил девушку в свой Кривой Рог, знакомить с мамой.

Во второй же вечер они ехали в полупустом трамвае, а трамвай в Кривом Роге, оказывается – тот еще аттракцион. Длина маршрута — километров пятьдесят и он пересекает множество враждующих государств со своими бандами и обычаями. Мало кто может рискнуть проехаться из конца в конец через весь город на трамвае, все время переходящем от "белых" к "красным", не говоря уже о "зеленых" и "махновцах"…

Вдруг на первой же остановке очередного государства, вошли три аборигена-гопника. Слово, за слово – "Ты кто по жизни? ", "С какого района, шо-то у тебя рожа знакомая? " "А коза с тобой? " "Э, Зулейка, нахрена тебе этот задрот? " "Студент, бабки маешь? "

И тут Любчик, правильно не ответив ни на один поставленный вопрос, вдруг выдал отчаянную пулеметную очередь, сначала по двоим, а когда они оба рухнули, продолжал по инерции трамбовать кулаками воздух.

Третий вовремя успел отскочить назад, и после некоторой паузы недовольно проговорил:

— Ну ты б%я, вообще…

А через остановку — этот третий, за ноги выволок из трамвая своих глубоко-накаутированных товарищей, ведь дальше им ехать было нельзя – впереди вражеская таможня…

…Любчик с чувством пожал мне руку и пообещал, что больше не пропустит ни одной тренировки.

_____________________________________________________

Эх, знали бы вы, какие – это были сладостные секунды…