К истории про кочегара. У меня тоже был кошмар детства -ДМШ, детская музыкальная школа. В 80-е годы было модным, чтоб чадо училось в "музыкалке", вот и меня записали. Но на класс фортепьяно не взяли по причине полного отсутствия музыкального дарования: слуха, голоса, чувства ритма — ничего этого у меня не было.

Но в другом классе был недобор, туда меня и определили. Это был класс скрипки. Шесть лет детства четыре раза в неделю приходилось заниматься тем, к чему душа ну никак не лежала. В хоре говорили, чтоб только рот раскрывала, но звуки издавать не рекомендовалось. В ансамбле — главное было смычком двигать со всеми синхронно. Почему не бросила — родители настаивали. Почему не выгнали — мама работала акушером-гинекологом. Но ребята были хорошие, в основном, из обеспеченных еврейских семей. Они старательно "пилили скрипку", как говорил герой Ликвидации, и демонстрировали мозоли на левом плече от скрипичных мостиков. Я же думала, что, пожалуй, можно и не резать опять ножом указательный палец на левой руке, можно просто его забинтовать, и с занятия отпустят!

Прошло уже больше четверти века, как я окончила ДМШ, исполнив на выпускном концерте песню про перепёлочку, которую, как правило, классе в третьем осваивают, но в самые трудные периоды жизни до сих пор снятся кошмары про экзамен по сольфеджио или "Икарус", который надо было брать штурмом с потертым футляром в обнимку.

А вот самая светлая история из области музыкального просвещения. Дружила я с девочкой, звали ее Наташа. Была она, как бы сейчас сказали, перфекционистка: отличница, председатель совета отряда, ну и играла замечательно. И добрая, предельно честная, светлый человек. Из таких пионеры — герои получались. Ещё отличалась тем, что в свои семь лет чётко знала цену деньгам, так как росла в рабочей многодетной семье. Она понимала, что 25 руб. в квартал — плата за обучение — существенная сумма для ее родителей. Ну вот однажды пришла она на сольфеджио очень гордая: папа в командировке, мама не может выйти на улицу, так как болеют малыши, а ей, старшей, доверили особо ответственную миссию. На последние до зарплаты три рубля надо было купить продукты по списку. Наташка чувствовала себя нужной, значимой и очень взрослой. Она нам показала коричнево-зеленую трешницу. Все завидовали, не деньгам, конечно, а степени доверия. Пошли мы с ней в гастроном после занятий. Она в карман — а там пусто. Нет кошелёчка с двумя кругленькими защелками сверху. Волна ее горя была такова, что сшибла меня с ног мгновенно: я заревела. Наташка плакать не могла, она захлебывалась своим дыханием, давилась спазмами и дрожала, почти до судорог. У наших ног лежали брошенные футляры со скрипками, нотные папки и мешки со сменной обувью.

В давке социалистического гастронома все абсолютно безразлично суетились между очередями. Но к нам подошёл молодой мужчина, прошло 25 лет, я помню его глаза. Даже ребёнку было понятно, что он очень далёк в своих мыслях от поиска пропитания в очереди. Глаза были умные, добрые и отстраненные, будто он думал о чем-то гораздо более важном. Мужчина спросил, что случилось. Я рассказала. Он молча дал Наташке три рублёвых бумажки, отвернулся и ушёл. Растворился в толпе. И мы, обе пионерки, поняли, что есть на свете какая-то добрая сила, спасающая нас в отчаянии. Ведь нет ничего глубже детского горя....

Советские космонавты Пётр Климук и Виталий Севастьянов в 1975 году поссорились на орбитальной станции "Салют-4" из-за спиртовой настойки.

Экспедиция планировалась на две недели, но затем её продлили на 35 дней. В то время для поддержания иммунитета в бортовой аптечке была небольшая пластиковая бутылка настойки элеутерококка.

Они решили выпить половину в начале полета, а остальное — в конце, чтобы легче реадаптироваться на Земле. Когда миссию продлили почти в два раза, космонавты снова открыли бутылку, но в ней оказалось не больше 50 граммов.

Каждый подозревал, что живительный бальзам выпил его коллега, и оба замкнулись. Практически перестали разговаривать, затаив обиду друг на друга.

Когда же Севастьянов через несколько дней "игры в молчанку" не выдержал и предложил Климуку допить остатки, выяснилось, что в бутылке остался только противный горький концентрат, а спирт испарился сквозь пластик.

Мэри Браун вышла замуж за капитана Паттена, когда ей было 15 лет.

Она плавала с мужем на торговом судне, ей было интересно, и она изучала все, что делал капитан.

И вот в 1856 году их корабль поплыл из Нью-Йорка в Сан-Франциско, вокруг мыса Горн.

Вскоре после отплытия капитан Паттен обнаружил, что его первый помощник спит на вахте.

В университет Татьяна, конечно, не поступила. Пора было возвращаться в свой маленький городок, где ждали сочувственные взгляды родителей и ехидные – одноклассников. Поступить в техникум, выйти замуж, на втором курсе родить ребёнка, потом гонять пьяного мужа по огороду, плакаться подружкам, закатывать на зиму огурцы и патиссоны. Ну уж нет.

Собрались мы с моей девушкой в театр! Решили так сказать, культурно отдохнуть, "сто лет" уже ни где небыли… И вот в день N, наступает время Ч мы уже опаздываем, я нервничаю, жду пока она закончит всякие марафеты. Времени в обрез что бы на "тачке" доехать, и за 5 минут: 1. Поймать эту тачку 2. Раздеться 3. причесаться 4. Найти свои места 5. купить программку 6. и т. д. , и т. п. Тут моя благоверная вспоминает что ей надо позвонить подруге. На мой вполне естественный протест, она заявляет что – "Это срочно, это важно, я же ей обещала…". Я стою в коридоре уже обутый и слышу из комнаты через приоткрытую дверь: — "Марина при-и-и-ивет. Что де-е-ее-елаешь? Ку-у-у-ушаешь!? А что кушаешь?"

Епстыть!!! У меня челюсть отпала! !! И это ей было так важно, что даже в театр можно опаздывать?!!!