после выхода в свет книги Нины Берберовой "Железная женщина", но затем про неё опять все забыли. А напрасно: человек очень интересный. Биографию напоминать не буду, лишь некоторые штрихи: в 1918 году Мура одновременно была любовницей английского шпиона Локкарта и руководителя питерского ЧК Петерса. Затем — гражданской женой Максима Горького, из койки которого переместилась в койку Герберта Уэллса, и, возможно она была самым фантастическим приключением этого фантаста.

Горький отдал Муре права на доходы от всех заграничных изданий своих произведений, и, что ещё более удивительно, после его смерти советское правительство эти права за ней оставило (при наличии официальной вдовы!)

После смерти Горького жила за границей, но неоднократно бывала в СССР. Рассказывали, что, посетив спектакль Шатрова "Большевики" в "Современнике", она возмущалась, что чекисты не похожи на настоящих, в этом она разбиралась.

Когда английская контрразведка расследовала деятельность "кембриджской пятёрки", обнаружилось, что парни частенько навещали баронессу в её лондонской квартире. Учитывая, что ceксуального интереса к женщинам они не испытывали (тем более, к пожилым), визиты вызвали подозрения, но доказать ничего не удалось, так что баронесса спокойно дожила до глубокой старости и скончалась на итальянском курорте недалеко от Флоренции.

К чему я заинтересовался этой историей? Дело в том, что я вдруг обратил внимание на её фамилию: нет, не Будберг, — это фамилия второго мужа, и не Бенкендорф, это фамилия первого мужа (и уже ближе к Пушкину!), а на девичью фамилию — Закревская!

Закревская, Боже мой!

Аграфена Закревская, это же одна из самых ярких личностей в так называемом "дон-жуанском списке Пушкина". Урождённая графиня Толстая, (тётка и Л. Н. Толстому, и А. К. Толстому, правда двоюродная), потрясала современников своим образом жизни. Если бы у её муженька, генерал-губернатора Финляндии, а потом Москвы, в организме хватало кальция, он не смог бы пройти ни в одну дверь, — рога бы помешали: дама меняла молодых ухажёров чаще, чем перчатки. "Как беззаконная комета в кругу исчисленных планет", — это Пушкин написал именно о ней. Неудивительно: представьте, однажды она предстала перед многочисленными гостями, собравшимися на традиционный бал в её доме, в платье из тончайшего шёлка, абсолютно прозрачном. Под платьем была лишь нижняя рубашка, тоже прозрачная!

В наши дни весь мир обсуждает "голое платье" Бьянки Цензори, друзья, да этому фокусу уже двести лет! Причём представьте насколько круче это было в первой четверти XIX века, когда девицы краснели и опускали глаза, едва заслышав слово "панталоны"!

Боратынский был без ума от блистательной графини, Пушкин и Вяземский посвящали ей стихи!

"Но прекрати свои рассказы,

Таи, таи свои мечты:

Боюсь их пламенной заразы,

Боюсь узнать, что знала ты…. "

Умерла графиня…. Угадайте где? Во Флоренции!

Две Закревских не были родственницами, — у одной фамилия от рождения, у другой приобретённая.

Но сколько схожего…

армии:::. казаком.

— А потом — в Красной Армии::: э-э-э:: казаком.

Литераторша, которую он уже ДОСТАЛ, заявляет ему, что, если он еще раз скажет что-нибудь про казака, то огребет два балла, как с куста.

— А потом Макар Нагульнов вступил в колхоз — продолжает Опездол, нервно сглатывая, и с выражением обреченности на морде добавляет:

— И там тоже был казаком.

Ну, тут началось по полной программе — два балла, вон из класса, все ржут, а литераторша, чтоб сохранить лицо, вызывает Записного Отличника. И надо ж такому случиться, что этот мудила единственный раз в жизни не подготовился. Вышел он к доске, белый, как мел, и стал, заикаясь, рассказывать:

— Макар Нагульнов был::::: и онемел.

— Казаком — взревел класс, и все попадали

ПАУЗА

—::::. коммунистом — выдавил Отличник.

Ржач перешел в шторм.

А Отличник продолжает:

— Вернувшись домой с войны, Макар застал свою жену:::.

ПАУЗА

Тут он вспоминает, что жену Макара Нагульнова изнасиловали и она, вроде как, умерла, но закончить эту фразу уже невозможно и поэтому добавляет:

— Не застал своей жены.

ПАУЗА. (Ржач еще усиливается)

— Она была убита.

С первых парт шипят "Самоубийство, самоубийство".

— Сама убилась" — поясняет этот идиот.

В классе творится нечто невообразимое. Литераторша плачет от смеха в углу, большинству уже просто нечем смеяться, и тут он объявляет:

— Семья распалась.

Аут. Всех выносят в судорогах.

как Решетовская боролась за семейное счастье, как не могла его отпустить, как травилась, но выжила, как умирала заживо от горя, несправедливости, непорядочности, как не могла принять эту подлость Исаича, но не давала развода. Как не могла позволить себе развестись с подлецом и негодяем, потому что он — свет ее жизни.

Для меня книга примечательна была прежде всего тем, что там много бытовых подробностей из жизни советской творческой интеллигенции конца 60-х. Если бы она наворотила 200 страниц исключительно о своей любви, я б не справилась. А там про жизнь творческой интеллигенции не меньше, чем про страдания.

Решетовская с Исаичем живут на даче у Ростроповича и Вишневской. Роскошный гигантский дом, угодья. Решетовская очень страдает от холодности и жестокости мужа, от общей несправедливости, при этом постоянно рассказывая, что они ели, что пили, во что она оделась и как ей все это к лицу, постоянно отмечая, что опять во двор к Ростроповичу приехали грузовики с мебелью, дверями, окнами из Финляндии, с витражами из Италии, потому что Стив продолжает расширяться и строиться. Что Стив выступал - то ли в Суздали, то ли в Торжке, и с ним за концерт расплатились шкафом Николая II, и вот шкаф только что привезли. Что Стив заказал фонари в Париже, и теперь Александр Исаевич будет гулять под парижскими фонарями, размышляя о судьбах мира и сочиняя свои великие произведения о судьбах россии.

Я до этих откровений несчастной жены Исаича, честно говоря, не знала, что советский музыкант, выехав в конце 60-х на гастроли, мог заказать в Италии и Франции для своего дома в советской деревне витражи и фонари. И что с ним могли расплатиться предметом императорского мебельного гарнитура. В стране, где инженер с высшим образованием получал 120 рублей, а колхозники еще не имели паспортов. Что опальный советский писатель, вошедший в литературу как автор лагерной прозы, отоваривался в валютном магазине "Березка" и завел себе в Лондоне адвоката.

Я тут даже два плюс два не пытаюсь складывать. О посещении "Березки" Решетовская вспоминает раза три по ходу дела. Ну настолько это важная для нее информация. Что примеряла, что в итоге купили. И что за это "Спасибо "Ивану Денисовичу".

Благодарность "Ивану Денисовичу" за каракулевое пальто из "Березки" мне сильно врезалась, так сказать, в память.

Немолодая женщина, с непростым жизненным опытом, высшим образованием, которая была не только женой, но по сути личным секретарем Солженицына, его главной помощницей, не только читала все им написанное, но и печатала на машинке, тот же "Архипелаг ГУЛАГ", создавала его картотеку, занималась его архивом, сообщает в здравом уме и трезвой памяти, и не в частном разговоре, а в книге, что благодаря публикации повести своего мужа "Один день Ивана Денисовича" теперь имеет возможность отовариваться в валютном магазине. Вот как тут сложить два плюс два? И вообще кого-то простить.