Как-то пришлось мне попасть в больницу на обследование. В палате народ подобрался спокойный, можно было и о политике поговорить и литературу покритиковать — на все находились собеседники и слушатели. Днем многие интеллигентно располагались с книжками и журналами, седовласые бабульки умиротворенно вязали. Тихие голоса: "благодарю", "пожалуйста", "позвольте"...

— Здрах[рен]те! — вдруг раздалось от двери, и мы все подпрыгнули на своих местах. По узкому проходу между кроватями неспешно продвигалась немолодая уже, представительная женщина. Так в нашей санаторной жизни появилась Нина Ивановна.

Если мат называют вторым русским, то для моей новой соседки это слабо сказано. Мат был ее существом, сутью, частью физиологии. Языковой центр располагались у нее, по-видимому, в области гениталий, откуда, перемноженная на могучий темперамент и шла совершенно особая лексика. При этом она не пила, проработала всю жизнь мастером на фабрике и имела семью.

Человеком моя соседка была энергичным и деятельным: так однажды она обнаружила на мужской половине молоденького парализованного парнишку, без ухода догнивающего в отдельной палате. Привычно составляя новые слова из двух известных существительных и одного глагола, она полдня несчастного отмывала, меняла простыни и смазывала пролежни. Голос ее гремел на всю больницу так, что раскормленные медсестрички виновато поджимались Родственники посещали ее исправно, о своей дочери Нина Ивановна мне сказала как-то с нежностью: "Одна она у меня, как в жопе дырочка!"

В отношениях с мужем все было жар и пламень: однажды бывшая швея-мотористка вернулась в палату заплаканная, долго крепилась, а потом горячо мне зашептала: "Я ему говорю, ты почему со мной не е&&шься? А он мне, а ты почему со мной не е&&шься? "

Больше всего моя соседка радовалась, когда приводили ее годовалую внучку. Счастливая бабушка подкидывала ребенка, весело приговаривая: "Х*ли вам, х*ли нам, х*ли сереньким козлам!"

Духовная жизнь новоявленной больной исчерпывалась тремя анекдотами: какие-то смутные очертания проводов ведущих к плитке, на которой варятся колбаса и яйца; красных флагов, вывешенных на три дня, и нескольких куч экскрементов, из которых она всегда выбирала ту, что поменьше.

Мир в глазах Нины Ивановны выглядел своеобразно, однажды, когда она вернулась из процедурки я ее спросила большая ли очередь на уколы. "Пять х&ев да две п&&&ды" — любезно ответила она. Убирая утку за лежачей больной, Нина Ивановна добродушно ворчала: "Грешила, Сидоровна, очко почто такое слабое у тебя? "А когда разносила свои домашние постряпушки по тумбочкам одиноких старух, покрикивала: "Бабка Лиза, шевели е&&ом-то пошустрей!"

Как-то моя соседка пришла в палату невеселая: "Парнишку там привезли, какой-то х&& ему насоветовал хлоркой дышать, чтобы отсрочку от армии получить. Так он себе все легкие сжег". Парень хрипел и бил ногами в стену в конвульсиях. Нина Ивановна решительно вышла из палаты: "Пойду кислород ему просить, пусть хоть подышит напоследок... "

... Умерла Нина Ивановна тихо, ночью, когда мы проснулись на ее кровати уже был завернут матрац. По двору бегал бездомный пес Шарик, напрасно ожидая когда добрая женская рука выбросит ему куриных костей...

Куда отлетела ваша светлая душа, Нина Ивановна? Два известных существительных и один глагол...

Итальянский дайвер Энцо Майорка нырял в море близ Сиракуз со своей дочерью Россаной, которая была на лодке.

Погружаясь, он почувствовал, что что-то слегка ударило его по спине. Он повернулся и увидел дельфина. Потом понял, что он не хочет играть, а что-то говорит.

Животное нырнуло, и Энцо последовал за ним. На глубине около 15 метров, находился попавший в заброшенную сетку еще один дельфин.

Майорка быстро попросил дочь дать ему нож для дайвинга. За несколько минут они сумели освободить дельфина, который, из последних сил, испустил "почти человеческий крик" (так выразился сам Майорка).

Дельфин может выдержать под водой до 10 минут, потом тонет. Освобожденного, все еще ошеломленного дельфина, Энцо, Россана и другой дельфин вывели на поверхность. А потом неожиданно оказалось, что это была дельфиниха, которая через несколько мгновений родила дельфиненка.

Дельфин-отец сделав круг, подплыл к Энцо, прикоснулся к щеке (как поцелуй) — жест благодарности... и уплыл.

После всего происшедшего Энцо сказал: "Пока человек не научится уважать природу и разговаривать с животным миром, он никогда не узнает свою истинную роль на Земле! "

Третья история о черном терьере леди Абигайль, Буське, выросшей у нас в семье и сейчас служащей в охране Одесского зоопарка.

Захожу я как-то в зоопарк проведать Буську как раз во время ее кормления. Буська не голодная и ест без особого желания. Я говорю: Сейчас мы ее напугаем! И начинаю делать вид, что хочу забрать ее миску. Такое поведение

Дедушка умер ещё в 1993-м, так что вольный пересказ по памяти.

Дедушка тогда, в 70-е газосварщиком на ЗИЛе работал. Из каких-то обрезков листов нержавейки сделал котелок для ухи. Литров так на пять. До сих пор цел, только ручку заменили. Это сейчас можно в каком-нибудь Ашане что угодно купить, я помню времена, когда полиэтиленовые пакеты штопали. Встал вопрос: как вынести котелок с завода? На проходной шмон, не дай бог какую гайку найдут. Уже тогда были турникеты с металлоискателями. Перекинуть через забор – тоже плохая идея. Везде "глаза" и "уши".

Возле проходной стояли открытые бочки, в них сливали использованное масло. Дед на глазах охраны зачерпнул котелком немного масла и в наглую пошёл на выход.

"Что несёте? "

"Да вот маслица отработанного взял, дверь в подъезде смазать, чтоб не скрипела".

"Вы же знаете, нельзя. Выливайте обратно".

...

"Вот, смотрите, всё вылил. Только кастрюлю зря изгадил".

И без проблем покинул территорию завода с пустым котелком.

Дело происходило в окрестностях Нижнего Тагила в начале 90-х. Рубили просеку. В бригаде лесорубов оказался один некурящий субъект, да ещё и с пытливым умом. Во время перекуров он, чтобы скоротать время, придумал себе "забаву" – считать годовые кольца на спиленных деревьях.

Считал и дивился – этому дереву аж 80 лет, этому – и того больше.