Приехал на рынок за курткой, зима близко.

Ну, выбрал, поторговался, купил, продавец спрашивает, что ещё нужно, я говорю — джинсы. Продавец курток отвёл меня к продавцу джинсов и сказал ему, что нужны джинсы по очень хорошей цене.

Я выбрал джинсы, спрашиваю у продавца:

— Сколько?

— 5000 рублей тебе, по братски!

— Ты с дуба рухнул, какие пять, полторы!

— 3500, последний цена, для тебя. Это же "Армани"!

— Были бы "Montana " или "Wrangler", я бы купил.

И пошёл в другое место. Ну, я понимаю, что в цену джинсов включена доля продавца курток, но, если бы отдали джинсы за 2500, то я бы купил, но продавец упёрся.

Купил джинсы в другом месте, за нормально. А на выходе встретил продавца курток, он меня спросил, купил ли я джинсы у его друга. Я ответил, мол, купил, отличные джинсы твой друг мне нашёл, и всего — за семь тысяч!

Пусть разбираются теперь между собой. Я подлый, оказывается.

Напомнил недавний анекдот: "В Москву начали возвращаться африканские студенты, сбежавшие в Африку от московской жары".

Но ещё до этой жары был реальный случай на эту тему, о котором рассказывала лет десять назад Кира Пантелеймоновна, профессор соседней кафедры.

— Ещё когда я работала в питерском политехе, на своем факультете была ответственной за производственную практику студентов. Были устоявшиеся связи между институтом и предприятиями, и студентов, как правило, отправляли по известным маршрутам. Но однажды случился сбой: обнаружилось, что нужно распределить целую группу африканцев. Куда их пристроить? Жалко их стало, ведь у нас, на севере, им холодно. Устрою я их куда потеплее. Хоть отогреются от питерских холодов…

— Отправила. Вернулись через пару дней.

— Мы в Африке к такой жаре не привычны. Пошлите нас в другое место…

А отправила я их на металлургический комбинат. Не сдюжили, дети солнца, рукотворного тепла в литейном цехе...

Двор нашего девятиэтажного большого дома находится в пределах одного квартала с церковью. Здесь же, в нашем дворе находится дом где живет самый главный представитель церкви в нашей области. (По причине церковной безграмотности, к сожалению, не знаю его сан. Ну в общем самй главный). Однажды прекрасным летним вечером выходит самый главный священнослужитель из своего дома и путь его пролегает через стайку малЫх ребятишек с мамашками. Тут же гуляю и я со своим трехлетним отпрыском. А надо сказать нашего попа все уважают (в том числе и я) и если можно так сказать любят. Одна из мамашек обратилась к нему с вопросом и он остановился и чего-то там они минут десять беседовали. В конце беседы поп предложил благословить всех детишек. Встали мы кружочком, он в центре, родители детишек вперед подталкивают. Поп прочитал молитву, всех покрестил и начал обрызгивать святой водой с помощью кисточки. (Еще раз простите за безграмотность, но это никак не мешает мне уважать все эти действа). И в самый пик этого в высшей мере благопристойного момента один из чад звонким детским голоском выдает:

— Мама, а зачем дед мороз меня водой обрызгал?

Громкий, густым пОпским баритоном, смех самого главного священнослужителя был самый заразительный из всех присутствовавших взрослых.

Мою бабушку эвакуировали из блокадного Ленинграда в 13 лет. Она должна была ехать в "теплушке" вместе со своей крестной и 17-летней дочкой крестной. Накануне эвакуации у дочери крестной начался кровавый понос, но она взяла слово у моей бабушки никому об этом не рассказывать, иначе ее бы сразу положили в госпиталь, и всем пришлось бы снова дожидаться своей очереди на спасение. Мать обнаружила, что у дочери кровавая диарея только в пути. Она умерла в вагоне на второй или третий день их путешествия. Мать не плакала. Не было сил. Она лишь хотела сойти с поезда и похоронить свою дочь на ближайшей станции, в одной из деревень. Но ее предупредили, что, если она останется ради старшей девочки, то потеряет и младшую: слишком переполнены были эвакуационные поезда, места на всех не хватало. И тело осталась лежать на перроне, среди несколько десятков других тел несчастных блокадников, не доживших до спасения. Местные жители похоронили их в братской могиле. А поезд с окаменевшей от горя матерью и рыдающим подростком шел вглубь Ленинградской области. Моя бабушка до сих пор плачет, вспоминая эту смерть, и не может себе простить, что вовремя не рассказала о болезни.