так и женщин.

Из моих подруг (а нам уже за 30), ни одна не может, не покраснев, сказать слово "мин@т"; п@рнуха — это для них тоже что-то страшное и постыдное; мастурбация — "фу, как можно саму себя-то? "Про aн@льный ceкс даже речи заводить не стоит — не поймут. А я не могу понять, чего тут постыдного и фу? Почему вы зажимаетесь? Вы же теряете большую часть наслаждения! Что это за ceкс такой в миссионерской позе под одеялом в темноте? Вы себя не любите или партнёра?

Многие из подруг и орг@зм-то никогда не испытывали. И они вешают это на мужчину, мол, он не может удовлетворить, а ты-то, блин, сама знаешь, как тебя удовлетворить, если ни разу не мастурбировала?! Ну что тебе мешает расслабиться, изучить своё тело, понять, что тебе лично приятно, а что — нет?! Потом и мужчину своего направь по верному пути. Или ты сама себя стесняешься даже? Почему всем так противно сосать? Я, если люблю своего мужчину, то я и член его люблю, и мне приятно целовать его везде и всюду, и мин@т меня саму дико возбуждает! Свой первый сквирт я испытала сама, изучила свои точки, где и как надо стимулировать, потом и партнёра мягко направила — и все счастливы. И никому не стыдно. Ну как может быть стыдно в постели, где вы оба голые?

Многие это объясняют совковым воспитанием, но нет, это точно ни при чем. Ведь я выросла в религиозной семье с пуританскими взглядами. Мне не разрешали юбки выше колен, учили молиться, не пускали допоздна гулять Показать ещё и закрывали ладонью глаза, когда в фильме кто-то целовался. И нет, я не пустилась во все тяжкие из-за запретов: девственности я лишилась в 19, хотя одна начала жить в 17. Просто это же ceкс, это одно из крупнейших удовольствий доступных человеку. Бабы, ну что не так с вами, а?

случае она напоминала ему о том, как он ее "обобрал", и пристыженный Саша выворачивал карманы, отдавая ей все их содержимое. С тех пор долгие годы Абдулова и Пельтцер связывала нежная дружба. Он помогал ей, как мог, когда она начала терять память: подсказывал ей текст, незаметно щипал ее, чтобы она говорила свою реплику.

Однажды она пожаловалась ему, что все чаще не узнает людей. Абдулов сказал: "А вы встречайте всех, как родных! "С тех пор актриса даже незнакомых людей при встрече на всякий случай обнимала и говорила: "Ох ты, мой родной, как твои дела? "Однажды Абдулов пригласил Пельтцер в кафе отметить его день рождения. Она ответила: "Саша, я уже не в том возрасте, чтобы мужчинам отказывать! Конечно, в путь! "

Марк Захаров рассказывал: "К Саше у нее было особое отношение. Они как–то очень весело дружили. Как встанут болтать и хохотать – водой не разольешь… Он называл ее "баушкой" (через "у"). Мы все ее называли "баушкой" – так нам казалось смешнее и добрее. Дружба Татьяны Ивановны с Сашей была очень пронзительная, фантастическая, хотя и возникла она поздно – уже в последние годы жизни Татьяны Ивановны… Бывало, что она забывала слова, и Саша глазами, жестами помогал ей "включиться" в реальность. У них был контакт на очень тонком уровне".

Писатель, журналист, телеведущий и кинокритик Глеб Скороходов писал: "Между Сашей и Татьяной Ивановной сложились нежные, трогательные отношения, как между сыном и матерью. Татьяна Ивановна любовалась его красотой, робко восхищалась, болела за его неудачи и успехи… Он стал ее последней привязанностью. Спас ее от отчаяния…".

потеряли более 280 солдат...

Когда забрались на высоту, увидели, что против нас воевали пятеро 18-летних детей. Вы, американцы, не можете себе представить это зрелище. Пятеро против армии Шах Масуда. Приказали им молиться. Они знали, что мы их убьем.

И знаете что сделали русские дети?

Они молча посмотрели на нас, взялись за руки и обнялись. Они были готовы умереть, не важно как. Стояли грязные, голодные и в обнимку...

Не говорили и не плакали. Просто ждали свою смерть. Мы онемели...

Такое зрелище могло поразить и самых твердых солдат, привыкших ко всему. Несмотря на то, что русские перебили половину наших, мы не знали, что делать. Для нас это были великие воины.

У них была честь. Они не просили за свои жизни.

Мои внуки учатся в Германии, но мне бы хотелось, чтобы они выросли как эти русские — настоящие мужчины.

А русских мы тогда отпустили. Да, были недовольные, но приказы не обсуждаются.

Пустили их с миром.

И знаете что? Русские пошли в обнимку и не повернулись увидеть не застрелим ли мы их в спину!

Это были настоящие мужчины. "

руки, у кого воевавшие бабушки и дедушки живут не в селе, а во Львове и смогут на День Победы прийти в школу, чтобы рассказать нам о войне?

Рук оказалось поменьше, выбор учительницы пал на Борькиного деда, его и решили позвать.

И вот, наступил тот день.

Боря не подкачал, привёл в школу не одного, а сразу двух своих дедов и даже бабушку в придачу. Перед началом, смущённые вниманием седые старики обступили внука и стали заботливо поправлять ему воротничок и чубчик, а Боря гордо смотрел по сторонам и наслаждался триумфом. Но вот гости сняли плащи, и все мы увидели, что у одного из дедов (того, который с палочкой), столько наград, что цвет его пиджака можно было определить только со спины. Да что там говорить, он был Героем Советского Союза. Второй Борькин дед нас немного разочаровал, как, впрочем и бабушка, у них не было ни одной, даже самой маленькой медальки.

Героя – орденоносца посадили на стул у классной доски, а второго деда и бабушку — на самую заднюю парту. На детской парте они смотрелись несколько нелепо, но вполне втиснулись.

В самом начале, всем троим учительница вручила по букетику гвоздик, мы поаплодировали и стали внимательно слушать главного героя.

Дед оказался лётчиком и воевал с 41-го и почти до самой победы, аж пока не списали по ранению. Много лет прошло, но я всё ещё помню какие-то обрывки его рассказа. Как же это было вкусно и с юмором. Одна его фраза чего стоит, я и теперь иногда вспоминаю её к месту и не к месту: "Иду я над морем, погода — дрянь, сплошной туман, но настроение моё отличное, ведь я уверен, что топлива до берега должно хватить. Ну, даже если и не хватит, то совсем чуть-чуть…"

При этом, разговаривал он с нами на равных, как со старыми приятелями. Никаких "сверху вниз". И каждый из нас начинал чувствовать, что и сам немножечко становился Героем Советского Союза и был уверен, что если нас сейчас запихнуть в кабину истребителя, то мы, уж как-нибудь справимся, не пропадём.

Класс замер и слушал, слушал и почти не дышал, представляя, что где-то далеко под нами проплывают Кавказские горы в снежных шапках.

Но, вот второй дедушка с бабушкой всё портили.

Только геройский дед начинал рассказывать о том, как его подбили в глубоком немецком тылу, так тот, второй дед, вдруг принимался сморкаться и громко всхлипывать. Учительница наливала ему воды из графина и успокаивающе гладила по плечу.

После паузы герой продолжал, но когда он доходил до ранения или госпиталя, тут уж бабушка с задней парты начинала смешно ойкать и причитать.

Мы все переглядывались и старались хихикать незаметно. Уж очень слабенькими и впечатлительными оказались безмедальные бабушка с дедушкой. Ну, да, не всем же быть героями. Некоторым, не то что нечего рассказать, они даже слушать про войну боятся.

Только недавно, спустя годы, я от Борьки узнал, что те, его — "слабенькие и впечатлительные" бабушка с дедушкой с задней парты, были Борины прабабушка и прадедушка. Они просто пришли в школу поддержать и послушать своего сына-фронтовика, а главное, чтобы потом проводить его домой, а то у него в любой момент могли начаться головные боли и пропасть зрение…