полка этой дивизии в деревне Кашино. Это было как раз в тот момент, когда немецкие танки, пройдя лощиной у деревни Дарны, отрезали командный пункт полка от батальонов.

Среди них, в этом внезапном окружении, оказался и военкор Алексей Сурков.

Далее от его лица:

Быстро темнело. Два наших танка, взметнув снежную пыль, ушли в сторону леса. Оставшиеся в деревне бойцы и командиры сбились в небольшом блиндаже, оборудованном где-то на задворках КП у командира полка подполковника Суханова.

Мы с фотокорреспондентом укрылись от плотного минометного и автоматного огня на ступеньках, ведущих в блиндаж — он хотел успеть сделать фотографии боя.

Потому что немцы были уже в деревне.

И засев в двух-трех уцелевших домах, стреляли по нас непрерывно.

— Ну а мы что, так и будем сидеть в блиндаже? — сказал начальник штаба полка капитан И. К. Величкин.

Переговорив о чем-то с командиром полка, он обратился ко всем, кто был в блиндаже: — А ну-ка, у кого есть "карманная артиллерия", давай!

Собрав десятка полтора ручных гранат, в том числе отобрав и у меня две мои заветные "лимонки", которые я берег на всякий случай, капитан, затянув потуже ремень на телогрейке, вышел из блиндажа.

— Прикрывайте! — коротко бросил он.

Мы тотчас же открыли огонь по гитлеровцам. Величкин пополз. Гранаты. Взрыв, еще взрыв, и в доме стало тихо. Капитан пополз к другому дому, затем — к третьему. Все повторилось, как по заранее составленному сценарию.

Вражеский огонь поредел, но немцы не унимались. Когда он вернулся к блиндажу, уже смеркалось.

Все организованно стали отходить к речке. По льду перебирались под минометным обстрелом. Гитлеровцы не оставили нас своей "милостью" и тогда, когда мы уже были на противоположном берегу. От разрывов мин мерзлая земля разлеталась во все стороны, больно била по каскам.

Когда вошли в новое селение, кажется Ульяново, остановились. Самое страшное обнаружилось здесь. Начальник инженерной службы вдруг говорит Суханову:

— Товарищ подполковник, а мы же с вами по нашему минному полю прошли!

И тут я увидел, что Суханов — человек, обычно не терявший присутствия духа ни на секунду, — побледнел как снег.

Он знал: если бы кто-то наступил на усик мины во время этого отхода, никто из нас не уцелел бы.

Потом, когда мы немного освоились на новом месте, начальник штаба полка капитан Величкин, тот, который закидал гранатами вражеских автоматчиков, сел есть суп. Две ложки съел и, смотрим, уронил ложку и заснул.

Человек не спал четыре дня.

И когда раздался телефонный звонок из штаба дивизии — к тому времени связь восстановили, — мы не могли разбудить капитана, как ни старались.

Под впечатлением пережитого за этот день под Истрой, я написал письмо жене.

Где набросал шестнадцать "домашних" стихотворных строк, которые не собирался публиковать, а тем более передавать кому-либо для написания музыки...

Стихи "Бьется в тесной печурке огонь" так бы и остались частью письма, если бы в феврале 1942 года не приехал в Москву из эвакуации, не пришел во фронтовую редакцию композитор Константин Листов и не стал просить "что-нибудь, на что можно написать песню".

И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и отдал Листову, будучи абсолютно уверенным в том, что свою совесть очистил, но песни из этого лирического стихотворения не выйдет.

Листов пробежал глазами по строчкам, промычал что-то неопределенное и ушел. Ушел, и все забылось. Но через неделю композитор вновь появился в редакции, взял у фоторепортера Михаила Савина гитару и спел свою новую песню, назвав ее "В землянке".

Все, свободные от работы "в номер", затаив дыхание, прослушали песню. Показалось, что песня получилась.

Вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя на гитаре, исполнил песню. И сразу стало ясно, что песня "пойдет", если мелодия запомнилась с первого исполнения.

Песня действительно "пошла". По всем фронтам — от Севастополя до Ленинграда и Полярного. Некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки: "... до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага" — упаднические.

Советовали про смерть вычеркнуть или отодвинуть ее подальше от окопа.

Но мне жаль было менять слова. Они точно передавали то, что было пережито, перечувствовано там, в бою, да и портить песню было уже поздно, она "пошла".

А, как известно, из песни слова не выкинешь.

О том, что с песней "мудрят", дознались воюющие люди. В моем беспорядочном армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейцами-танкистами. Сказав доброе слово по адресу песни и ее авторов, танкисты пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка "до смерти — четыре шага".

Гвардейцы высказали такое едкое пожелание: "Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти".

Вот так, из событий одного тяжёлого боя в деревеньке Кашино и цепочки счастливых случайностей, и появилась легендарная песня.

генеральный директор, пусть небольшого, но предприятия. Сидим, что-то говорим, но осознаем, что кто-то из нас кого-то не понимает. Тут телефонный звонок. Снимать трубку ему видно было лень или тяжело. Нажал на кнопку громкой связи:

— Сергей Петрович? Добрый день, это Анна Владимировна. Я на ваши вакансии технологов отправила двух соискателей. Побеседуйте с ними, пожалуйста, я думаю, они вас устроят.

Я так понял, что звонили с кадрового агентства или службы занятости. Серега буркнул какую-то благодарность и, нажав отбой, вновь ударился в воспоминания всего и вся. Которые минут через пятнадцать были прерваны скромным стуком в дверь, к которым я сидел спиной. Что там, что-то не так, я понял по вспышке то ли страха, то ли удивления в Серегиных глазах.

А там действительно было чему удивиться. Вы когда-нибудь две капли воды видели? Так вот, две симпатичных девушки-близняшки от них ничем не отличались. В смысле поиска различий. Все один в один – одежда, прически, макияж, фигуры, лица и прочее. Одна из них держала в руках приличную пачку документов, состоящую из паспортов, дипломов и трудовых книжек.

— Мы к вам, от Анны Владимировны, — почти в тон, одновременно сказали они, — посмотрите наши документы?

Серега захлопнул рот и принял выражение лица, соответствующее генеральному директору пищевого предприятия.

— Да-да, конечно, — протягивая руку за документами, произнес он, — вы, я так понял, технологи?

Девушки кивнули головами одновременно. А Серега почему-то очень долго листал их документы, особенно паспорта. Потом сделал очень деловое лицо и произнес весьма неординарную фразу:

— Вы, я так понял, родственницы?

Я хрюкнул, стараясь подавить приступ смеха. А девушек вопрос ни грамма не смутил. По всей вероятности, за свою не очень долгую жизнь они уже успели наслушаться и не такого. Серега же, зыркнув на меня весьма недовольным взглядом, все же понял, что сморозил какую-то хрень. И тут же попытался исправить ситуацию:

— Я так понял, сестры? – заглядывая в их паспорта, выдавил он.

Я хрюкнул еще сильней, потому что на братьев они точно не были похожи. Девушки синхронно кивали головами. Серега, решив, что ситуацию уже не исправить, пошел ва-банк:

— Вы подождите пока в коридоре, я сейчас вызову бухгалтера, — произнес он.

Бухгалтер у него по всей вероятности исполнял и должность кадровика. Девушки как в синхронном плавании послушно растворились за дверью, а Серега обхватил голову руками.

— Ну что, берешь технологов? – чтобы заполнить паузу произнес я.

— Не знаю, что и делать. С одной стороны вроде и технологи нужны, а эти как раз по нашему профилю, а с другой…

— Что с другой? – не понял я, — молодые слишком что ли?

— Да не, дело не в них. Во мне. Ты же знаешь, что я иногда после работы жахнуть люблю. Вот и думаю, а нужны ли мне с утра дополнительные глюки?

После минутного раздумья, он все же вызвал бухгалтера, попросив оформить новых кадров. Оно и правильно, глюки — глюками, а за производство думать надо.

– Ин-т Физиологии во время войны был эвакуирован в Узбекистан и поэтому держал спонсорство над ростом научных кадров оттуда. Было несколько особо дружных компаний, но меня почему-то включили в узбекскую.

Наша микрокомпания не большая, человек шесть-семь. Обычно питались сообща экономя копейки. Обычный завтрак – бутырброд с шпротным паштетом. Очень выгодно: буханки хлеба хватало на всех. Смажешь шмат хлеба этим паштетом и вкусно, вроде как настоящий завтрак с чаем. Банка консервированного паштета, который делался из отходов шпрот, стоила 33 копейки и ее хватало на всех, если мазать тонким слоем.

Я торопился защититься поэтому работал в лаборатории до поздна, а мои узбекские друзья не торопились, многие из них проводили в общежитии 5-7 лет пока защитятся. Я справился за два с половиной года потому как спешил к своей молодой семье, но узбеки не торопились – съездят разок на родину, через десять месяцев мы празднуем рождение очередного сына/дочки, а жить они предпочитали в Питере.

И это было очень удобно мне: они возвращались из лабораторий в 4-5 часов дня и занимались приготовлением обеда, а я возвращался в общежитие после девяти и тут же был приглашен к столу.

И был там один парень из Владивостока, кажется Вовой звали. Он жил сам по себе мигрируя от одной компании к другой. Надо сказать что он был очень прижимистый и никогда не вкладывал денежку в общак, зато было очень удобно его послать.

Я имею ввиду в магазин. Скажем, решили скинуться на пару бутылок сухого вина. Все вносят свою долю, а Вовочка говорит, что вместо своей доли готов сбегать. Впрочем с ленинградской погодой это был, по-видимому, реальный вклад в общее дело.

А вспомнил я его из-за одного случая. В очередной пловный день готовил обед Рашид, с которым у меня почему-то сложились особо дружеские отношения. Заглядывает на кухню Вовочка с целью чем-то поживиться. Смотрит Рашид разложил на столе игредиенты будущего плова (замечу кстати, что пловов очень много видов — в Узбекистане чуть ли ни в каждом ауле свой вариант и каждый лучше других — кулик свое болото хвалит, по мне они все замечательные, особенно если так голоден как был я, возвращаясь вечером из лаборатории). Среди прочего там какие-то пряности, похожие на изюм, но только внешне.

Вовочка пытается завязать беседу и начинает распрашивать "а что это? А что то? "Рашид имел хорошее чувство юмора. Он берет пару зерен специи аля-изюм и как бы кладет в рот и изображает блаженство вроде бы оазжевывая их. На самом деле пару таких зерен кладется на большой казан плова для придания остроты и Рашид ловко прячет их в ладоне.

— Можно попробовать?

— Да конечно бери, только не много – они очень дорогие.

Естественно Вовочка берет жменю аля-изюма и запихивает в рот, мгновенно жуя их, чтобы не забрали. Раздается дикий крик. Ожог рта на грани клинического. Но это еще не все.

Через час общежитие содрогается еще от одного вопля Вовочки – будучи простым парнем Вовочка не помыл руки и когда пошел в туалет пописять взялся рукой за член, а член не любит когда его посыпают столь острой приправой.

И это еще не все. Следующим утром все общежитие было поднято по тревоге. Вовочка пошел в туалет по большому, а поскольку был он жаден, он не выплюнул аля-изюм, а проглотил его. Ну а на входе из организма пряность возбудила девственный анус.

Не знаю почему мне вспомнился этот эпизод юности.