(не ICE) с улыбкой сообщил мне, что он был готов меня застрелить.

Вообще, я люблю, когда меня останавливают полицейские городка, в котором я живу. Они смотрят на мои документы, понимают что я участвую в выборах шерифа, и, дружелюбно улыбаясь, отпускают меня с предупреждением.

Короче, он остановил меня в 100 метрах от моего дома. Молодой парень, вежливый, приятный.

— У тебя машина не зарегистрирована, — сказал он. – Срок регистрации истек вчера. Забыл?

— Я должен забрать у тебя машину, и вызвать эвакуатор, — сказал он. – А ты вызывай убер. Хотя ты и пешком дойдешь.

— Я возьму твои документы и пойду назад к своей машине, — сказал он. – Пробью тебя по базе данных. Обычно я это делаю минут за пять. Но раз мы с тобой из одного города, в этот раз я это сделаю за 15 минут. Ты меня понимаешь?

— Нет, — честно сказал я.

— Ты за эти 15 минут можешь в телефоне пойти на сайт RMV, — объяснил он. – И зарегистрировать там машину онлайн. Я вернусь, ты мне покажешь имэйл о регистрации, и можешь ехать домой.

Слушайте, как приятно. Какая доброжелательная у нас полиция! Я достал телефон, пошел на сайт. А там надо ввести номер машины (License plate). Ну, и какой у меня номер? Леший разберет. Не помню. Что я вам, цифры бесполезные буду запоминать?

Я вышел из машины, обошел ее. Посмотрел на номер сзади. Повторил его про себя два раза, чтобы получше запомнить. И вернулся в машину, и там закончил регистрацию. Получил имэйл.

— Забыл номер машины? – весело спросил меня полицейский, вернувшись. – Ты давно в Америке?

— Так давно? – удивился он. – И до сих пор не знаешь, что из машины нельзя выходить?

— Я сразу пистолет из кобуры достал и с предохранителя снял, — сообщил он мне. – И пока ты за руль не вернулся, я все держал тебя на мушке. И одно твое неправильное движение, и я бы открыл огонь на поражение.

— Ты меня пойми, — весело просвещал меня полицейский. – Это тебе не Канада. У нас тут в полицию стреляют. И я каждое утро выхожу из дома и не знаю, вернусь ли я домой живым. Так что малейшее подозрение – и я буду стрелять. Потому что я тоже жить хочу. Понимаешь?

— Ты что, этого не знаешь? – продолжал удивляться он. – В Америке все знают.

— Если тебя останавливает человек в форме, — улыбался он. – Я, например. Никогда не возражай. Делай то, что я тебе говорю. Беспрекословно! Потом ты можешь нанять адвоката и вызвать меня в суд. Но это потом. А пока – полное сотрудничество!

— А скажи, — спросил я его. – Мне тут звонят, и предлагают за 200 долларов купить значок "Я поддерживаю полицию". Как бы пожертвовать деньги на вас. И они говорят, что вы меньше штрафуете людей с таким значком.

— Это мошенники, — засмеялся он. – Ты им дашь 200 долларов, они нам 5 долларов перешлют. А себе 195 оставят. Если ты хочешь дать нам донат, то езжай к нам в участок и дай там Биллу. И он тебе нашу наклейку даст.

— Но она все равно не помогает, — сказал он. – Мы на нее не обращаем внимания. 200 долларов каких-то.

— А если я дам 10 тысяч? – спросил я.

Он посмотрел на меня оценивающе.

— Да ты и 200 не дашь, — засмеялся он.

Не знаю почему, но его слова меня задели. И я решил на следующий день заехать и дать 250. Он сказал, что не поможет. Но это с ним не поможет. А на другого полицейского, может, это и окажет влияние. И он не откроет огонь на поражение.

Но до сих пор так и не заехал. Все некогда как-то.

в салуне "Джем", человек, выигравший его последнюю руку — Буллок, печально известный поставщик детского труда для шахтёрских лагерей — предложил ему выход.

Погасить долг.

Отдать младшую дочь, Эмму.

Томас подписал. И одним дрожащим росчерком пера он приговорил восьмилетнюю девочку к рабочему лагерю, где дети сортировали руду, пока их пальцы не начинали кровоточить. Большинство не доживало до пятнадцати лет.

Когда Сара Гарретт, пятнадцати лет, вернулась домой после смены в прачечной и узнала, что сделал её отец, она не закричала. Она не сломалась. Она стояла неподвижно, позволяя тяжести этих слов осесть. А затем начала думать.

Три часа.

Один хрупкий шанс.

И одно знание, которого у её отца никогда не было: ясность.

Сара знала Буллока. Его знали все. Жестокий человек, скрывавшийся за видимостью законности. Он заставил её отца подписать контракт, чтобы сделка выглядела законной. А это означало, что её можно оспорить.

Сара знала и ещё кое-что.

В Дедвуде появился новый федеральный судья — человек, который публично заявил, что ребёнок не может быть связан трудовым договором из-за долгов родителя.

На рассвете, когда город ещё спал, Сара направилась в здание суда. Судьи там не было, но был его клерк. Она рассказала всё — голос дрожал, но не ломался. Клерк сомневался: как пятнадцатилетняя девочка может разбираться в договорном праве?

Но Сара годами тайно читала старые юридические книги своего отца. Страница за страницей при свете свечи. Достаточно, чтобы выстроить безупречный аргумент: контракт нарушал территориальные трудовые законы, загонял несовершеннолетнюю в долговое рабство и был подписан человеком, находившимся в состоянии сильного опьянения.

Клерк выслушал её. А затем разбудил судью.

Судья Айзек Паркер прочитал контракт, внимательно расспросил Сару и принял решение, которое навсегда изменило две жизни. Он издал срочный судебный запрет и потребовал, чтобы Буллок и Томас явились в суд тем же днём.

В полдень, когда Буллок пришёл за Эммой, его у порога встретила худенькая девушка-подросток с документом, скреплённым федеральной печатью. Буллок пришёл в ярость, но отступил. Даже он не осмелился нарушить федеральный приказ.

Тем же днём, в переполненном зале суда, судья Паркер аннулировал контракт. Он объявил его незаконной попыткой торговли ребёнком. Он предупредил Буллока, что любая дальнейшая попытка приведёт к тюрьме. Затем он повернулся к Томасу Гарретту и лишил его всех родительских прав.

И сделал то, чего никто не ожидал.

Он назначил Сару — пятнадцатилетнюю — законным опекуном Эммы.

Но у Сары началась новая борьба.

Две девочки.

Без дома.

Без родителей.

Без денег — кроме мелочи, заработанной стиркой белья.

И она сделала то, что делала всегда. Она подумала.

Она обратилась к пяти женщинам-предпринимательницам в Дедвуде, предлагая сделку: пониженная оплата труда в обмен на еду и кров для обеих сестёр. Длинные часы. Тяжёлая работа. Полная отдача.

Четыре отказали.

Пятая — вдова по имени Марта Буллок — открыла дверь и сказала "да".

В течение трёх лет Сара работала по шестнадцать часов в день, пока Эмма училась в новой общественной школе. Сара откладывала каждую монету. Она чинила одежду, скребла полы, носила воду, почти не спала и ни разу не пожаловалась.

К 1880 году она накопила достаточно, чтобы арендовать небольшое помещение. Она открыла собственную прачечную.

К 1882 году здание стало её собственностью.

Она наняла шесть женщин, платила справедливую зарплату и предоставляла безопасное жильё тем, кто в нём нуждался. Эмма, теперь тринадцатилетняя, вела бухгалтерию и училась бизнесу рядом с сестрой.

Когда Эмме исполнилось восемнадцать, Сара оплатила ей обучение в педагогическом колледже. Эмма стала учителем, затем директором школы, а позже — активной защитницей реформ против детского труда по всей Южной Дакоте.

Сара так и не вышла замуж.

"Я уже вырастила одного ребёнка", — говорила она с лёгкой улыбкой. — "И справилась лучше многих, имея вдвое меньше ресурсов".

Она управляла бизнесом до 1910 года и вышла на пенсию в сорок восемь лет, за это время дав работу более чем ста женщинам и обеспечив стабильность десяткам других.

Эмма в итоге стала первой женщиной в своём округе, занявшей должность школьного суперинтенданта. Она приписывала все свои успехи сестре.

Когда Сара умерла в 1923 году, газеты называли её успешной предпринимательницей.

Эмма рассказала настоящую историю.

Историю пятнадцатилетней девочки, которая спасла сестру с помощью одной книги по праву, ясного ума и трёх драгоценных часов.

Позже судья Паркер сказал, что дело Сары Гарретт научило его тому, что он никогда не забывал:

"Справедливость — это не всегда наказание виновного. Иногда это наделение способных силой".

И такой была Сара.

Не могущественной.

Не богатой.

Не защищённой.

Просто способной.

Ясно мыслящей.

Решительной.

У неё не было оружия, денег или влияния.

У неё была одна ночь, одна книга законов и непоколебимая вера в то, что жизнь её сестры стоит борьбы.

И этого оказалось достаточно, чтобы превратить трагедию в наследие.

Из сети