Случай этот произошёл на второй погранзаставе на Дальнем Востоке, где я служил срочную (за полгода до дембеля меня перевели сюда с моей любимой "Лончаково"), название опущу. Стою дежурным по заставе, вооружаю наряды, пью чай с дежурным по связи. Зима, мороз... Срабатывает сигнализационный комплекс (значит кто-то пересёк знакомую по совецким фильмам пограничную "колючку"), я, как и положено докладываю. При докладе присутствовал прапорщик, старшина заставы, и когда он узнал номер участка сработки понял — район таёжный, там снега по самые, и зверя много. Он и поехал старшим тревожной группы. С участка доложили по ТА-57: след козы в направлении госграницы. "Будем убивать". Вообще-то это нарушение, и патрон — имущество особого учёта, и т. д. и т. п. Но коза такая пакость, что если раз прошла, то маршрут запоминает, и сработки в том месте начнут по нескольку раз за день случаться. От той самой козы. Несмотря на различное раз[гиль]дяйство тревожные группы будут каждый раз по новой лететь к месту пролаза, фиксировать след дикой скотины, собирать шерсть с колючей проволоки, а то и делать слепок следов (правда при моей службе такой сбор доказательной базы уже уступал фотодокументированию). Так что начальник старшине негласно разрешал охоту на рогатых нарушителей. Я доложил оперативному дежурному в погранотряд, что тревожная группа с участка возвращается. Проходит полтора часа, никаких вестей. На этом фланге действует наш дозор, они добрались до стыка с участком соседней заставы, вышли на связь так же с ТА-57 (у них была Р-392, но участок неровный, возвышенности мешают связи, по рации докричаться оттуда редко получается). Ставлю задачу — на обратном пути дойти до следа тревожной группы, доложить на заставу что и как. Начальник занервничал, держит на контроле. Мужик он уравновешенный, но видно. Дозор вышел на участок. Доложили по тапику, ушли по следу. Проходит ещё час. Тишина. Часовой на вышке проглядел глаза в сторону того фланга (раз радиосвязь неустойчивая, может быть дадут сигнал ракетой). С момента последней связи с тревожкой прошло около 4 часов. Приказ начальника: "Застава — в ружье! Оперативному доложить: проводится учебный поиск на участке погз". В шишигу загрузили большую часть огневых средств, вплоть до гранатометов, и самое главное — уже готовый обед. Шутки шутками, но исчезло 7 вооруженных бойцов с радиостанциями, и УАЗ. Перед выездом начальник сказал: "Что бы мы не встретили, с участка проясню ситуацию как только что узнаем". На заставе остались я, связист, замполит, часовой со сменщиком, кочегар, повар. Добрались они до участка, доложили, что видят след. И тишина. Проходит час. Вернулся дозор с другого фланга. Вернулся смененный наряд с поста пограничного контроля. Замполит вооружает их, себя и кочегара, на трёх снегоходах "Барс" мчат через тайгу к участку. Добрались. Пошли по следу... Время идёт, уже остыл ужин, пропущен боевой расчёт, на улице темно. Оперативный дежурный кнокает мнея и связиста про то когда же кончится учебный поиск. И вот, весь этот холодный табор румяный и за[дол]баный возвращается на заставу, чистит оружие, разряжает магазины. Рассказывают мне такую историю: старшина вышел-таки по следу на козла, завалил первым же выстрелом. Подошел, довольно попинал тушку, присел на ещё тёплую добычу, закурил. У своего АКС-74 отстегнул магазин, сам автомат сложил и рядом положил. Вальяжно докурил, встал, попросил у кинолога длинный поводок: "Тут будем свежевать". В этот момент козёл вскочил, и сиганул в тайгу ломая кусты, снося сугробы. На его рогу болтался сложенный автомат без магазина. Прошли по следу. Нашли тело. Автомата нет. 3 километра таёжной тропы в притык к Уссури, и сильным ветром, заносящим следы. То есть след не так чтобы прямо занесло, но автомат пришлось поискать. Старшина в панике был — от погранотряда до заставы ехать меньше 2 часов, стукани кто особистам — всё, статья, срок. В лучшем случае увольнение, но это если прямо сильно так повезёт. Поэтому никаких вестей никому. Прочёсывали снег на полтора метра вправо и влево посреди февральской тайги. Тот самый снег, который по самые. Примерно в полвосьмого вечера автомат нашли. Впоследствии и особисты всё узнали, но это уже была сказка про жили-были — автомат на месте, недостач по патронам не выявили. А козла мы до того времени уже всей заставой съели.

Убедилась, что в моем подъезде живут абсолютные по[фиг]иcты! Никому нах[рен] ничего не нужно!

Ко мни пришли участковые. Оказывается, три дня назад (меня не было дома) неизвестные очень сильно избили парня с девятого этажа. Причем, били на протяжении всех девяти этажей. Я могу представить, какой стоял крик. И ни одна сволочь не вызвала ни полицию, ни скорую хотя бы. Парень в больнице в тяжелом состоянии. И жильцы теперь ходят и возмущаются, что его родственники (которые живут непонятно где) не смывают кровь с дверей лифта, с пола, со стен...

Проснулась от жуткого лая собаки, которая провалилась в подвал. Долго не могла понять, что за собака и где лает. Вызвала слесарей, пока ждала, пошла кормить беднягу. И ни один сосед, НИКТО так и не удосужился выяснить, что же случилось. Они как будто не слышали жуткого, громкого лая и визга!

Дело было в Перу, в четырехдневном пешем походе по тамошним лесам и каменюкам. Нас – интернациональную стайку городских идиотов, возомнивших себя Конюховыми, — обслуживали местные индейцы-носильщики, "портеры". Тощенькие, маленькие – без слез не взглянешь. Каждое утро, позавтракав, мы отправлялись в путь, а они оставались на стоянке. Мыли посуду, складывали палатки, запихивали все в гигантские рюкзаки размером с их человеческий рост и только потом бодро шлепали вслед за нами. Кроссовок они не признавали, носили какие-то пляжные шлепанцы.

На полдороге к следующей стоянке индейцы обгоняли пыхтящих налегке бледнолицых. Там, впереди, портеры ставили палатки, готовили еду и терпеливо ожидали великих путешественников. Когда мы, после десяти часов лазанья по чертовой козьей тропе, вползали в лагерь, от усталости еле шевеля конечностями и вывалив по-собачьи языки, портеры выстраивались полукругом и радостно нам аплодировали. Суки.

Две недели назад был день рождения — 25 лет. Для меня это был мой первый день рождения без семьи, ведь у меня больше никого не осталось: ни бабушек, ни дедушек, ни папы с мамой. Утешало то, что я всегда был весьма общительным человеком, поэтому было много друзей. Чтобы отогнать плохие мысли, решил собрать 15 человек. Создал группу, всем всё расписал: дату, время, адрес. От каждого получил подтверждение, что придут. Начал готовиться. Продукты, алкоголь, украшения — вышло всё на очень кругленькую сумму.

За день до праздника снова у всех спросил, придут ли они. Ни у кого планы не поменялись, всех ждать. В день рождения с самого утра уборка, готовка. И вот вечер, жду гостей, а никого нет. В чате тишина. На телефон не отвечают. Прошёл час, прошёл второй. Никого. Везде тишина. Потом в историях увидел, как все эти 15 человек отрываются в клубе на дне рождения бывшего одногруппника-мажорика, которого я недолюбливаю. После очередного сообщения в чате все просто покинули его.

Думаю, рассказывать о том, как мне было грустно, нет смысла. Если у вас когда-нибудь всплывала картинка того, как кто-то сидит один за столом с кучей еды и одиноко задувает свечки на торте, то это про меня. Боль и обида до сих пор поедают изнутри. Решение о пересмотре круга своего общения обдумано и утверждено.

Одиннадцать лет выдающийся изобретатель Иван Петрович Кулибин прожил в Санкт-Петербурге, в ставшем впоследствии знаменитым Доме академиков. Здесь же находились мастерские, в которых под его руководством изготовлялись хитроумные приборы, инструменты и станки. Обладавший острым и оригинальным умом, Кулибин и в быту был своеобразен. В век бритых лиц и пудреных париков, он носил бороду и длинный кафтан, не пил вина, не курил и не играл в карты. Кто знает, может быть, старомодное платье было выражением независимости изобретателя, однако от нападок многочисленных недоброжелателей оно не спасало. Гениального самоучку презирали академики, над ним смеялись придворные. Больше всего насмешек доставалось его длинной бороде. Дело дошло до того, что Кулибину пообещали выхлопотать дворянство, если он её сбреет.

Тогда Кулибин обратился к самой императрице: если ей угодно, он готов расстаться с бородой.

Екатерина II ценила своих подданных за из деловые качества и никогда не придиралась по мелочам. Она пожаловала Кулибину специально отчеканенную золотую медаль и добавила: "Я не только позволяю, но приказываю остаться в бороде, поелику почтение к обычаям предков уважения достойно".