Я, как и многие товарищи по погранслужбе, кладу фуражку на торпеду машины и еду на точку сбора к друзьям. И этот год не станет исключением.

Будет и водка, и шашлык, и воспоминания, которые начинаются одной фразой:

— А помнишь?

И умудрённые жизнью мужики превращаются в тех восемнадцатилетних пацанов, которых судьба свела на границе.

Про сборный пункт писать не буду. Лучше, чем в культовом фильме "ДМБ" об этом не расскажешь, там и обоссавшиеся, и обблевавшиеся и, конечно, ветеран-генерал, который толкал речь, напутствуя зелёных юнцов, которые смотрели на него мутными пьяными взглядами.

Призывался я аккурат в День милиции, и четыре дня просидел на сборном пункте.

Потом были двое суток в поезде до самого Баку и ещё несколько часов до отряда. И уже в поезде стало понятно, кто кем будет во время службы.

Команда у нас была около пятидесяти человек, и направлялась она в Армению, в городок расположенный на Иранской границе, как нам объяснили покупатели — два бравых сержанта и прапор. Они смотрели на новое пополнение с явным неудовольствием, не вмешиваясь в процесс распития алкоголя.

Когда мы дружно завалились в плацкартный вагон, все быстренько расселись по своим местам с теми, с кем уже успели сдружиться за эти три-четыре дня. И только один паренёк, которого мы окрестили по фамилии Кузей, присел на край нижней полки в четырёхместном отсеке с покупателями, хотя свободные места в вагоне ещё были.

Он достал из рюкзака колбасу, консервы и прочую снедь и заискивающим голосом предложил:

— Товарищ прапорщик, товарищи сержанты, угощайтесь!

Наш товарищ Пашка мрачным голосом изрёк:

— Этот точно будет ссукой и стукачом!

Утром второго дня мы заметили, что он уже массирует плечи здоровенному сержанту в тельнике, посматривая на нас свысока.

— Может, дадим [ман]ды гниде?

— Паша, да и х[рен] с ним, просто мы теперь знаем, кто он такой.

Первая ночь в казарме, хочется спать и жрать, но нас строят сержанты и деды:

— Так, индейцы, ваша жизнь на ближайшие три месяца будет полным пи[c]ецом, но если вы всё-таки хотите нормально провести их, то у нас есть программа "Алло, мы ищем таланты!". Художники, музыканты и прочие самородки, выйти из строя!

Первым шагнул Кузя, а за ним человек десять тоже вышли из строя, и их повели в каптёрку на беседу.

Нас же ещё полчаса подрочили подъёмом и отбоем, после чего разрешили поспать.

Ещё на гражданке парень, который пришёл после армии в технарь, на практике в колхозе, рассказывая нам про армию, учил, что нельзя показывать таланты, чтобы деды в итоге не задолбали.

И он оказался прав, таланты вернулись часа в три, когда мы уже храпели вовсю.

Сержанты не обманули, это была действительно большая [п]опа.

Каждое утро кросс в гору до вышки и назад, но если кто-то падал и не добегал, то все возвращались за "раненым" и опять бежали в гору. И так могло повторяться раза три-четыре.

Через неделю раненых не было, потому что тащили к финишу всех, и [ман]дюлина ночью от своих годков лечила лучше любых таблеток.

И только Кузя не бегал, так как делал утренний массаж дедушкам, за что его возненавидели все.

Помимо кроссов ещё была муштра на плацу и политзанятия.

Кузя скрупулёзно конспектировал весь тот бред, который нёс замполит, хотя для нас это была единственная возможность подремать с открытыми глазами.

И, конечно, когда замполит предложил подумать о вступлении в партию, он был первым.

Желание от[метел]ить ссуку росло с каждым днём, а количество желающих росло в геометрической прогрессии. Но потом меня отправили в учебку, и его я увидел через семь месяцев, когда вернулся в отряд.

Сначала я даже не узнал в кругломордом ефрейторе Кузю, который курил недалеко от штаба.

Вечером годки рассказали, что его под крыло взяли замполит и особист, теперь он кандидат в члены КПСС и собирается через месяц в отпуск за хорошую службу.

— Шлём, все знают, что он стучит, но никто не хочет связываться.

— х[ер]ня, на дембель всё равно поедет с кем-то из наших, там ему [ман]ды и отгрузим!

Ещё примерно месяцев через десять я был отправлен за залёт строить систему и, к своему удивлению, обнаружил там Кузю.

Замполит, который был с нами, пояснил, что это указание замполита отряда и настойчивое желание особиста.

— Понятно, в каждом партизанском отряде должен быть предатель.

Замполит заржал и удалился в свою палатку.

Мы довольно быстро приспособились жить бок о бок рядом со стукачом и даже не замечали его, а просто на автомате замолкали, когда он подходил погреть уши.

На совете мы решили, что до дембеля будем сдувать с него пылинки, а в поезде дружно дадим [ман]ды и заберём его значки, фуражку и форму.

И ближе к дембелю он стал кожей чувствовать, что тучи над ним сгущаются. И когда наш летёха стал опрашивать, кто как едет на дембель, практически все сказали, что через Ереван, и только он сказал, что через Баку.

Ладно, от[метел]им на станции.

Тридцатого декабря мы погрузились в шишигу и к вечеру были в отряде.

На следующий день после обеда мы попёрлись в штаб за предписаниями, все в предвкушении дембеля.

Зам по тылу с позывным Лампа толкнул проникновенную речь, что хоть мы и сборище долбое[ж]ов и залётчиков, но работу выполнили на отлично. Потом вышел начальник контрразведки, который порекомендовал нам после армии не расслабляться, и как только наебёмся, идти и устраиваться на работу в КГБ, ментуру или, на худой конец, в пожарные.

Потом вышел наш замполит Гагик и раздал документы всем, кроме Кузи.

— Тащ старший лейтенант, а мои документы?

Летёха посмотрел на него, выдерживая мхатовскую паузу:

— Кузя, а ты пока ещё послужишь.

— Почему?

— Так ты ж у нас кандидат в члены КПСС?

— Да!

— Ну так жди, пока твой партбилет придёт, — с ехидной улыбкой сказал замполит.

— А когда же он придёт?

— Ну, может, в феврале? И вааще, ты должен быть горд, что вернёшься на гражданку с партбилетом в отличие от всех остальных.

После этого спича он нам подмигнул и пошёл в штаб.

Он побагровел как рак и стал грязно материться, обещая по приезду домой подтереть партбилетом свою [п]опу, попутно материл и замполита отряда, которого громко обозвал рыжим пе[тух]ом.

Затем он побрел в казарму под наше улюлюкание и гогот.

Когда он скрылся за углом, мы, не сговариваясь, пошли в штаб сначала к начальнику контрразведки, моему земляку, где со всеми подробностями пересказали всё то, что говорил Кузя, картинно сокрушаясь, что командование просмотрело в нём антисоветского элемента.

Потом зашли к особисту и, в конце, к замполиту отряда, которому рассказали, что его любимчик и протеже мало того, что грозился осквернить партбилет, но и обозвал его самого так, что и повторить стыдно.

— Как назвал-то?

— Ну, рыжим, как его... Ну, тем самым!

— А кому вы ещё это рассказали?

— Так начальнику контрразведки, особисту, вам и ещё пойдём начштаба доложим.

— Не надо никуда ходить, я этому пе[тух]у устрою!

Через три часа мы сели в поезд, а ещё через два часа в тоннеле, недалеко от Нахичевани, мы с бутылкой с[тыр]енного армянского коньяка, встретили новый 1988-й год.

Все были счастливы, что ехали домой, но и ещё душу грело, что тот, кто портил нам жизнь, был наказан.

Лет через десять я встретил его земляка из приморского городка, который призывался на полгода позже. Так вот он сказал, что на дембель Кузя ушёл в начале марта аккурат к женскому празднику, как и те остальные партийцы, кто всю службу рвал [п]опу, а потом терпеливо ждал свой заветный партбилет.

На срочной службе в Тикси курил трубку

83-84-й год служил в Тикси в караульной роте в/ч 30223.

Бухта Тикси, порт Тикси, поселок Тикси, аэропорт Тикси — Заполярье, Крайний Север, южное побережье моря Лаптевых.

И что-то летом 83-го попросил письмом маму прислать мне курительную трубку и табак к ней. Вскоре получил просимое. Мама

Еду вчера в маршрутке, рядом трое военных. Проезжаем мимо дома, на стене которого надпись "Осторожно сосульки". Один из военных говорит другому: "Читай что на стене написано... Представляешь, что с тобой могут сделать эти маленькие зверьки." Пол автобуса в ауте.

Глухие леса брянщины, начало 70-х прошлого века. На армейском плацу выстроились шеренгой "партизаны" — сугубо гражданские люди мирных профессий, откосившие от призыва в армию методом посещения вузовской военной кафедры раз в неделю.

Партизанами их называли вероятно потому, что ко времени призывы на сборы в возрасте от 25 до 30+ многие

В мае 1973-го года меня, только что окончившего Смоленский филиал МЭИ, призвали на один год в армию. Такой был закон: мужчины, имевшие высшее образование, призывались не на два, а только на один год.

Вот 23 числа того же месяца меня и ещё одиннадцать призывников из Смоленской области, прапорщик строем привёл на ж/д вокзал и мы зашли в плацкартный