В парке, кроме всяческих аттракционов и редких деревьев, расположен и зоопарк. Нельзя сказать, чтобы лучший в мире, но зато, возможно, самый дисциплинированный — звери там еду у посетителей не просят, а если даже какому-нибудь верблюду и придёт в голову просунуть морду из загона и взять у визитёра огурец, последствия будут крайне серьёзными как для горбатого, так и для посетителя зоопарка. И вот почему.

Мой знакомый, Максим, гулял как-то раз по зоопарку со своим сыном. Максим — бизнесмен, возит в Россию чилийское вино и аргентинский сыр; сын его, Артём, учится в школе с углублённым изучением испанского, и во время каникул навещает отца в Южной Америке. Возле клетки с ламой Артём обратил внимание на табличку с предупреждающим знаком:

— Пап, а почему здесь написано: "Кормление ламы запрещено. За кормление ламы — штраф 30000 песо (примерно 3000 рублей)? "

— Ну, если ламу кормить чипсами и гамбургерами, а не тем, что она привыкла есть в природе, она может заболеть и даже умереть.

— Это понятно, но почему на загоне с зеброй было написано "За кормление зебры — штраф 10000 песо? "

— Хм. Ну, наверное, зебре тяжелее отравиться человеческой едой.

Они прошли по зоопарку ещё немного, и возле вольера с обезьянами увидели табличку: "За кормление шимпанзе — штраф 100000 песо". Максиму и Артёму стало интересно, почему за обезьян полагается столь огромный штраф, и они разыскали сотрудника зоопарка.

— О, это целая история! — заявил смотритель по имени Матео.

— Если у вас есть время, пойдёмте в наш ветеринарный пункт, я вам кое-что покажу.

Троица пришла в ветеринарный пункт зоопарка, и Матео достал из шкафа толстый фотоальбом.

— Здесь у нас коллекция пострадавших. Когда обезьяны разбушевались, мы всем оказывали первую помощь и фотографировали, — пояснил он, раскрывая альбом. Вскоре Максим и Артём увидели фотографии посетителей — у одного был подбит глаз, у второго на щеке красовался кровоподтёк и что-то застряло в волосах, у третьего футболка была чем-то запачкана и так далее. Фотографий было очень много.

— Со старыми шимпанзе не было никаких проблем, но когда в зоопарк привезли новую партию животных, случилась катастрофа.

— Они вымогали еду?

— Хуже! Гораздо хуже! Первое время посетители зоопарка усиленно подкармливали новых шимпанзе, и они решили, что все люди, которые их кормят — правильные, а все люди, которые стоят и смотрят — неправильные. Если к вольеру подходил новый посетитель, и шимпанзе через минуту понимали, что человек ничего для них не принёс, в него летели палки, грязь и кое-что похуже. Тем, кто подходил к вольеру слишком близко, они рвали одежду и вырывали волосы. Мы пробовали усиленно кормить обезьян, но выяснилось, что дело абсолютно не в голоде. Им просто нравилось, что люди приходят к ним и приносят дары. Порой к концу дня у ограды вольера собиралась целая горка бананов, шоколада и фруктов. В конце концов, шимпанзе разбили одному мальчику голову камнем, и мы, конечно, приняли крайние меры: обезьян на долгое время изолировали от посетителей и рассадили в одиночные клетки. Это помогло, но напоминание мы решили оставить. Как выясняется, обезьяны, точно так же, как и люди, к хорошему привыкают быстро, а отвыкают долго и с большим трудом...

бесконечным нежеланием учиться. Я не любил ни одного предмета в школе, включая пение, физкультуру, труд, уже не говоря о математике и прочей физике. От скрипки, фортепиано и шахмат я отказался твёрдо, да так, что мои еврейские родители не стали настаивать. Единственное моё занятие было чтение книг. Я читал всё подряд: Купера, Фейхтвангера, Азимова, Стругацких... Моя всеядность доходила до того, что я, сильно охреневая, прочёл пару медицинских учебников, оставшихся у мамы после мединститута. Так я понял, что медицина — не моё.

А учёбу в школе я саботировал по-итальянски — приходил, но нихрена там не делал. Надо ли говорить, что я там слыл абсолютно необучаемым и учителя, заламывая руки, охали моей маме, что-то вроде: "У таких родителей, а такой сын...".

Правда, в 11-м классе я решил, что пора начинать учиться: сильно помогла экскурсия в ПТУ при судостроительном заводе на Подоле — я вдруг понял, что в ПТУ я не хочу вообще никак. За пару месяцев, с помощью репетиторов я нагнал всю школьную программу. До конца школы оставалось ещё несколько месяцев и мы с репетиторами по быстрому прошли институтскую программу по вышке и физике за первый курс техвузов. Учёба мне давалась легко — тут немаловажную роль сыграли сотни книг, которые я "проглотил". Кто знает, может, от многих поколений седобородых талмудистов, чья кровь течёт в моих жилах — мне тоже ума перепало.

В институт (КИСИ) я поступил легко и на первом курсе практически ничего нового не узнал, а после него мне пришлось спешно покидать Украину, по причинам, описанным в моих предидущих историях.

Ещё одно моё отличие от обычных домашних еврейских мальчиков было то, что я не боялся вступать в драку. Нет, я не любил драться и, если честно, всё-же боялся, но я знал чётко: струсишь один раз и тебе конец: пи*дить будут каждый день, а район у нас был сильно криминальным. Несколько раз я был бит, но всегда дрался до конца, уже будучи фактически поверженным — я знал: остановлюсь до того, как нас разборонят — значит зассал, а этого я себе позволить не мог.

И это заметили. Меня зауважали, в том числе и в тогда только зарождавшихся бандах. И хоть я оставался домашним еврейским мальчиком, драться научился прилично. Ещё в нескольких драках я одержал верх. И вот парадокс: чем лучше умеешь драться — тем меньше это нужно: со временем "на районе" меня уже никто не трогал. Но я не присоединился ни к одной банде (там ведь не читали книг (гы!), шутка, конечно — просто не моё).

Но самое главное, что я вынес из того периода: у меня выработался характер, что мне помогает до сих пор, хотя со школьной скамьи я ни на кого руки не поднял.

А однажды мой характер помог мне сохранить свою жизнь. Если бы я струсил — я мог бы без преувеличения уже почти 30 лет быть "на два метра под травой".

Моя тётя жила в другом районе Киева. Однажды, когда мы с мамой были у неё в гостях, тётя попросила у меня сходить в магазин за хлебом. Сходить за хлебом не в своём районе было чревато: можно было быть битым. При чём если в своём районе били один-на-один и до первой крови, то если забредёшь в чужой — бить могли жестоко, толпой и чем это закончится — нельзя было предсказать.

Всё-же, отказать тёте было неудобно, да и какой шанс, что в субботу утром меня тут кто-то вообще заметит? И я пошёл.

То, что произошло со мной через 10 минут превзошло все самые худшие опасения.

Улицы были пусты, до магазина было рукой подать. И тут на улице ко мне подошли два бывших зека. Помню, как сейчас: серая незапоминающаяся одежда и главное: у обоих все передние зубы были золотые. А их лица имели неизгладимую печать зоны. И вот эти двое подходят ко мне: один незаметным движением становится за мной, а другой, глядя мне в глаза жестким волчьим взглядом, говорит: "Малой, деньги есть?".

Почему зеки решили с подростка деньги трусить — я не знаю до сих пор, вроде не их уровень, хотя хрен знает — мож "трубы горели", денег взять в субботу утром больше негде было — понятия не имею.

И у меня сработала моя закалённость в уличных боях: я знал, как себя вести, хотя до этого никогда не пересекался с зеками.

Отвечаю, глядя в глаза зеку спокойно, но без "геройства" — пионеры-герои это не про меня: "Есть"

"Давай сюда. "

И сзади мне приставили к рёбрам нож. Сейчас, по прошествии более 30-ти лет, я отлично помню прикосновение острия ножа к моей спине. На уровне инстинкта, я чувствовал реальную угрозу. Но я знал, что если просто отдать деньги — на этом разговор может не закончится: отдал деньги — значит испугался, а это может плохо кончится. Кроме того, я понимал, что не нужно ничего из себя строить: просто быть самим собой.

Отвечаю: "Не могу".

"Почему? "

"Меня тётя послала за хлебом. Если я сейчас вернусь домой и скажу, что у меня на улице забрали деньги, она мне не поверит и подумает, что эти деньги я себе присвоил и вру ей. Мне неудобно перед ней. "Сказал и спокойно смотрю ему в глаза — без нажима, но и без подхалимажа — как будто и нет ножа у моих рёбер.

Зек смотрел мне в глаза ещё секунд десять, а может мне только показалось, что так долго. И тут, снова на уровне инстинкта, я вдруг понял: мне уже ничего не угрожает, хотя нож всё ещё был у моих рёбер.

Зек перевёл взгляд на своего товарища, стоящего за мной и тот убрал нож.

А мне он сказал только одно слово: "Ясно". И я был свободен.

"Романтика" тюремной жизни чужда мне. Меня не увлекают рассказы о жизни "на зоне" и прочий мусор. Но я знаю одно: когда люди долго живут в закрытых местах с другими людьми, где нет возможности уйти, а жизнь человека стоит немного — у этих людей вырабатывается способность очень ёмко и точно выражаться.

В простом слове "Ясно", которое мне сказал зек было вложено гораздо большее, чем смысл самого слова: это было уважение на равных к человеку, который не струсил и в экстремальной, по сути, опасной для жизни ситуации — не потерял своих "понятий".

И я спокойно пошёл в магазин: не оборачиваясь и не спеша.

Страх пришёл позже, когда я, принёс хлеб домой к тёте и сел на диван. Но страх был какой-то необычный: у меня заметно задрожали руки и колени, но голова была свободна и мысли были чисты и не затуманены страхом.

Надо ли говорить, что этот случай заметно добавил мне уверенности в себе.