один на батарею, и все считали, что именно Толстой достоин. Но он отказался в пользу ветерана, у которого подходил к концу срок службы: знак отличия давал право на пожизненную пенсию.

А ещё случай просто трагикомичный: весь личный состав батареи представили к награде. Всех до одного! Ну, что может быть не так? Но незадолго до этого Лёва опоздал в караул. Проспал, но по уважительной причине: всю ночь перед этим в карты играл. И вот подишь ты: караулы пришёл проверить сам генерал. В итоге, когда личный состав пошёл торжественным маршем получать награды, граф Толстой полировал шконку на гауптвахте.

В принципе, наградами граф обделён не был: орден Святой Анны 4-й степени с надписью "За храбрость", медали "За защиту Севастополя 1854—1855" и "В память войны 1853—1856 годов", медали "В память 50-летия защиты Севастополя".

Но Егория не получил, и очень переживал. Это особая награда. Как правило, давали только за боевые заслуги.

А вот обратная история: живописец Верещагин орден Георгия как раз получил. В Туркестане живописец стал участником защиты крепости Самарканда, — крохотный гарнизон противостоял многотысячным нападавшим. Прапорщик Верещагин, с шашкой и револьвером, не просто участвовал в обороне: он вёл бойцов в рукопашную!

Наградой стал орден Святого Георгия, — поскольку Василий Васильевич был офицером, ему полагался не солдатский знак отличия, о котором мечтал фейерверкер Толстой, а настоящий орден.

Однако Василий Васильевич его никогда не носил! Это, кстати, было серьёзным нарушением: в соответствии со статутом награды, георгиевские кавалеры были обязаны носить её всегда в официальной обстановке.

Туркестанский начальник Верещагина, генерал Кауфман, встретив Верещагина в Петербурге, осведомился, почему Василий Васильевич не при ордене. Живописец отговорился, что у него просто ордена нет (в те времена награждённый, как правило, покупал орден за свой счёт). На это генерал сказал: "Тогда берите мой", и, сняв орден, вручил его служителю муз. На что упорный Верещагин сказал, что в его сюртуке нет петлицы с отверстием для ордена.

"Сейчас будет", — сказал генерал, и, достав кортик, проделал в лацкане Верещагина нужное отверстие. После чего, буквально насильно, украсил художника образом святого Егория.

Даже можно сказать: объегорил!

дальняя, через перевал, ночью. Не долго думая, мы заблудились по дороге. Спать в машине не хотелось и поехали в сторону, где горел свет у дома. Причем, единственный дом, который мы заметили, стоял на низине. Постучались, и несмотря на то, что часы показывали 3 часа ночи, дверь открыл пожилой узбек, с белой бородой. На нашу просьбу переночевать у него дома, за плату, он молча пригласил в дом. Поскольку мы были уставшими, двор мы разглядеть не успели и сразу завалились спать на приготовленном для нас во дворе топчане, т. к. было лето. Утром мы проснулись от суеты многочисленных людей, снующих по своим делам по большому двору, в том числе, вокруг нашего топчана. Мы, благодарные за радушный прием, хотели было финансово раскошелиться перед стариком и тихо свалить. Но не тут то было! Старик, так строго посмотрел на наши протянутые деньги, что мы невольно их сразу спрятали. Далее он пригласил нас позавтракать. Так вот, я тебе скажу, что такого богатого стола для завтрака я не видел до сих пор, хотя по делам мотаюсь по всему миру, останавливаюсь в крутых гостиницах. А люди, снующие вокруг нас, оказывается, готовили для нас завтрак: зарезали барана, приготовили жареное мясо, испекли свежий хлеб, поставили топленое масло, домашнюю сметану и т. д. Это для нас, незнакомых людей! После всего этого, старик нас проводил до ворот и попрощался. Сев в машину, я огорошил друга: я останусь в Узбекистане жить! С тех пор много чего было, воспитываю внуков, бываю у многочисленных родственников в Баку, но все время меня тянет в Ташкент, домой.