шестёркой и издевался над современными машинами. Он говорил так. "Ваши машины — железные гробы. Один ядерный взрыв, и даже если вы не сгорите сразу, то застрянете в машине навечно, потому что [ман]дой гавкнет вся электроника. А я на своей шестёрке уеду. "

Я не знал, как гавкает [ман]да, но аргумент был впечатляющий.

Он считал нас, включая моих родителей, неумейками и незнайками, и всем домочадцам раздавал советы, которые никто не слушал, кроме меня. Однажды я спросил, можно ли в домашних условиях создать алмаз. Дед сказал, что нужен кимберлит. И пояснил, надо в велосипедный насос напихать графиту и [бах]нуть по штоку чем нибудь тяжёлым. Если [бах]нуть как следует, в насосе будет сильное давление, и из графита получится алмаз. Я обрадовался, быстренько расковырял десяток простых карандашей, и помчался в гараж. Выполнив всё по инструкции, я закрепил насос вертикально в стопке кирпичей и [бах]нул по ручке кувалдой. Насос сломался, но в обломках графита не было ни одного алмаза. Тогда я понял, что дед [бал]абол.

Когда деду пришло время умирать, он сказал всем последнее напутствие. Он сказал, [дол]битесь теперь как-нибудь сами, без меня.

И заплакал. Ему не себя было жалко. Ему было жалко, что мы пропадём без него в этом страшном мире.

С тех пор мы [дол]бемся сами.

Мне так не хватает твоих дурацких советов, дед.

автомобиля — и гвоздиком проведёт. Ну как можно в этой поганой России жить, ты мне скажи? "

Матушка усомнилась. Мол, не может такого быть, чтобы буквально все и ненавидели.

— Может-может, — утверждала знакомая.

— Русские народ такой, для них зависть как хлеб, по иному и жить не могут.

Просидели так два часа за чаем. Вдруг на улице раздался вой сирены. Светлана Павловна подскочила, узнав свою сигнализацию. Подбежала к окну и кричит матери, пальцем тыча в стекло.

— Вот, пожалуйста, посмотри!

Матушка к окну подошла, смотрит — в самом деле около машины подруги стоят два мужика. Один нажимает на капот автомобиля, другой легонько так бьёт его ногой по шине.

— Вот, вот, — быдло-то наше отечественное, русское, — победно кричала тётка.

— Нельзя просто так мимо роскошной машины пройти, вот обязательно надо ударить, толкнуть...

Мама так сочувственно посмотрела на свою подругу и говорит ей.

— Светочка, ты не обижайся, пожалуйста, но вот этот слева — Степан Аркадьевич, сосед наш со второго этажа. А вон тот, другой, в меховой шапке — Анатолий, он курьер. В соседний магазин молочный по утрам продукты привозит. Ты встала так, что дорогу им перегородила, они и выехать не могут...

вилка с ложкой, сверху всё это венчает кастрюля. И вся эта конструкция обязательно грохнется при мне и обязательно в самый неподходящий момент. Стоишь, наливаешь себе чай и вдруг за спиной — бабах! — и ты из тапок выпрыгиваешь от неожиданности, попутно роняя чашку.

2. Когда что-то читает, вместо закладок использует туалетную бумагу.

Причём, в туалете никогда не читает, но вот надо заложить — встанет и пойдёт кусок бумаги отрывать. Закладки свои никогда не убирает, поэтому изо всех книжек у нас торчат веером куски туалетной бумаги всех цветов и мастей. Эти же куски торчат из всей его спецлитературы, которую он периодически на работу таскает — уж не знаю, что там его сотрудники думают...

3. Когда с утра не нужно никуда вставать, просыпается и лежит в кровати - зевает. Но как он это делает! Без голоса, зато с характерным чпокающим звуком. Меня это обычно не будит. Будит нашу собаку, которая думает, что без неё что-то едят и начинает ломиться в спальню. Вот тут я уже просыпаюсь. Сколько раз ему говорила: ну дай ты мне выспаться в выходные, проснулся — иди в другую комнату и чпокай там хоть до опупения вместе с собакой, бесполезно.

4. Разговаривает с членом. Называет его ОХ УИ ЩЕМ. При этом за себя говорит басом, а за член — фальцетом. Ну вот где логика-то?!

скамейки, а в конце — всеобычная же, выкрашенная свежей бронзовой краской статуя Ленина, изображавшая вождя пролетариата в полный рост, с вытянутой впрёд правой рукой и со сжатой в кулаке кепкой. Было тепло и солнечно; вокруг носились совсем мелкие ребятишки, чьи мамы и бабушки наблюдали за ними, чинно рассевшись по периметру. На одной из скамеек расположилась небольшая — человека три — компания мужиков самого рабочего вида. Время от времени один из них опускал руку за спинку скамьи и совершал там какие-то манипуляции, после чего в руках у всех троих оказывались бумажные стаканчики из-под мороженого. В общем, самый обычный городской пейзаж.

И тут на алее появился ещё один персонаж, по внешности — типичный сельский конторский служащий низшего звена того времени: рубашка с короткими рукавами навыпуск, три недели назад глаженые брюки и сандалии, обутые на буро-зелёные клетчатые носки. Был он заметно "навеселе", но на ногах держался довольно твёрдо. Дотопав до клумбы, он обогнул её и вдруг остановился, уставившись на цветы. О чём-то угрюмо задумался... Через минуту лицо его просветлело: было видно, что он принял какое-то важное решение. В следующую секунду он уже рвал цветы — сосредоточенно, разборчиво, со знанием дела подбирая букет и ни на что постороннее не отвлекаясь. Продолжалось это довольно долго, и присутствующие развлекались от души: бабушки и молодые мамаши улыбались, а работяги и я ржали в голос. За всеобщим весельем никто не заметил, откуда возникли эти двое блюстителей порядка...

Всё вокруг смолкло....

Когда мужичок, составив букет, наконец поднял голову и выпрямился, прямо перед ним — через клумбу — стояли и смотрели на него двое милиционеров.

Ситуация, казалось бы, была безвыходная — заметут за милую душу...

Меня до сих пор поражают его реакция и сообразительность: в один момент он делает разворот "кругом", в три стремительных длинных шага достигает памятника Ленину, и быстро, но в то же время как-то очень почтительно и торжественно, чуть ли не преклонив одно колено, возлагает букет к подножию постамента. После чего отсупает на один шаг и, скорбно опустив плечи, замирает — руки по швам -, склонив голову.

Тот из милиционеров, что был помоложе, сунулся было к нарушителю, но старший придержал его за локоть, сделав лёгкий отрицательный жест головой...

Ситуация, действительно, была щекотливая: с одной стороны — потрава налицо; а с другой — вещдок лежит в таком месте... Ну-ка, попробуй забрать цветы, возложенные к памятнику вождю мирового пролетариата — заработаешь по партийной линии, как пить дать, за святотатство. Да и самого нарушителя не больно-то ущемишь — всегда может сказать, что проступок был совершён в спонтанном и неуёмном сиюминутном порыве благодарности дорогому Владимиру Ильичу за организацию тем счастливого детства...

А хитрюга-нарушитель, втихушку и осторожно следивший между тем за действиями стражей правопорядка по их отражениям в мемориальной, чёрного полированного мрамора, доске с надписью "Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить! " сообразил, что сейчас его "брать" не будут, потихоньку выдохнул, незаметно переступил плетёнками, утверждаясь получше, и сам застыл памятником, всем своим видом давая понять, что скорбеть он собрался до победного конца.

Работяги на соседней скамейке снова начали откровенно скалиться.

Милиционеры тихонько посовещались вполголоса, после чего, улыбаясь, ушли.

Выждав для верности минут пять, в противоположном направлении рванул и сам скромный служащий (или кто он там был?). Ему, скорее всего, пришлось в тот день выдержать ещё одно нелёгкое испытание — разговор с женой, да ещё и без цветов.

Цветы остались у памятника...