ПЕРЕПРАВА

Как всегда с трудом успели на рейс, опять до последней секунды разбирались с таможней, аккумуляторами и штативами.

Но прощай Земля, здравствуйте пластиковые вилки и улыбки стюардесс.

Спустя шесть гудящих часов нас встретила новая Земля, если это вообще Земля. На двадцать градусов холоднее чем в Шереметьеве, вместо воздуха угольная гарь, а ветер такой, что самолет испуганно дрожит и жалобно скребется о трап.

Гостиница, короткий сон до вечера, хотя, может быть — это было утро.

Загрузились в жаркое нутро высоченного джипа. Поехали.

Вначале под колесами была дорога, плохонькая, но была, а спустя десять часов, дорога закончилась и навсегда превратилась в азимут. Когда машину особенно сильно подкидывало, и все дружно бились головами о потолок – это означало, что водитель начинал засыпать и его нужно было срочно менять. Так и чередовались за рулем. Ночью ехать проще, ориентировались на далекие огоньки, направлялись к ним и спрашивали дорогу, а вот днем вообще непонятно к чему стремиться.

Ну, вот и цель нашего долгого путешествия — самый край Земли.

Раннее утро.

Речушка — метров пятнадцать шириной и, скорее всего, по пояс будет. Каша из осколков льда и черной воды.

Глубина действительно оказалась небольшой, и мы форсировали реку без особых проблем. Ледяная река успела затопить только коврики машины.

На том берегу трудилась беременная женщина. Над чем она трудилась, мы так и не поняли. Она раскладывала какие-то ветки, куски ржавой жести и палкой вылавливала в реке большие глыбы льда. То ли устраивала запруду, как бобер, а может быть ловила рыбу, или еще что. Ей виднее – это ведь ее мир.

Поравнялись с женщиной, встретились с ней глазами и поехали дальше.

На краю света мы целый день снимали наш фильм про давнюю войну.

Целых семьдесят семь лет прошло с тех боев, но тут очень мало что изменилось. Окопы, ржавые скелеты старинных танков, каски пробитые осколками, замерзший, лунный пейзаж под палящим солнцем.

Наступил вечер, пора было отправляться в бесконечно-длинную обратную дорогу домой.

Вот и река. К нашему удивлению беременная женщина все еще возилась со своим непонятным сооружением. Теперь она была почти на середине, дышала в замерзшие ладошки, и какой-то тряпкой связывала между собой хилые ветки.

Мы остановились, приготовились к переправе, приподняли ноги, чтобы не промочить, и тут мне пришла в голову простая мысль: "А может эта несчастная, беременная женщина хочет всего лишь перейти реку, вот и строит целый день переправу? Машины ведь тут проезжают далеко не каждую неделю"

Я открыл окно и позвал. Женщина без сожаления бросила плоды своих многочасовых усилий и подбежала. Мы подвинулись, освободили местечко, она влезла. Холодная как Дед Мороз, еще бы, в машине +30, а на улице –22. Пока переезжали реку, пассажирка с удовольствием отогревала свои красные, окоченевшие ладони, просто сев на них.

Через полминуты пути, как только машина выбралась из воды, женщина молча стала показывать пальцем в окно, мы остановились, она улыбаясь выбралась из машины и бойкой походкой направилась к огням поселка. Даже "спасибо" не сказала, видимо просто не знала этого слова по-русски. Еще бы, почти восемьдесят лет в этих краях не видели ни одного русского человека.

Спустя время, глядя из Москвы, мне почему-то все больше начинает казаться, что главной целью и смыслом всей нашей экспедиции было — не снять уникальный материал для фильма, а просто переправить замерзшую беременную женщину через речушку с героическим названием Халхин-Гол…

— Стоп. То есть, наши родители реально отпускали нас на весь день в никуда без телефона? И всё, что говорили – "будь дома до десяти"?

— Не только без телефона, и без часов тоже. Приходилось спрашивать у прохожих.

— Главное было за хлебом сходить.

— Ага, а мы гуляли на стройке, лазали по трубам, жгли карбид и пенопласт. И прыгали с двухметровой высоты по очереди.

— Моя мама уходила на работу к девяти и приходила после семи. Класса с третьего по седьмой-восьмой днем я жил сам.

— Моя мама думала, что я весь день во дворе. Если бы узнала, где мы шаро@бились на самом деле, упала бы в обморок

— А ещё тогда на все лето в деревню отправляли, там же вообще никто не смотрел, а способов умереть была масса вокруг.

— Нас с братом в 12 и 9 лет отправили на поезде одних в деревню, ехать на поезде двое суток, потом автобус 4 часа и потом пешком. Причем из связи были только письма. Если бы не доехали, вероятно, они об этом узнали бы через пару месяцев.

— Я до сих пор не понимаю, как вообще умудрился выжить, если честно.

Училась на нашем курсе девушка. Ну, как водится, со спины еще туда-сюда, а вот с фасада — Баба-Яга в юности... (к слову, все бы ничего, но подать себя красивой девушке ну очень хотелось, но не получалось — уж слишком она для этого старалась).

Ну-с, первый курс, Таня едет из анатомички, около десяти часов вечера, зима, холодно,

Навеяло историей про стоматолога без зубов и когнитивный диссонанс по этому поводу.

Приболел я тут намедни, печенка решила напомнить про бурную молодость. Поликлиника, регистратура.

— Запись к терапевту только на следующую неделю.

— А ну как я за неделю-то сд@хну?

— Если хотите, можете пойти на прием к N.

— Что, прямо сейчас?

— Да, там очереди нет.

Захожу в кабинет, сидит доктор. Дама молодая, белый халат, стетоскоп на шее, врач как врач. Но! В ноздре небольшое кольцо. У врача! Я немного задичал. Бок, говорю, болит, печень, наверное. Она вообще молча берет бланк направлений, отмечает, какие анализы сдать, УЗИ и т. д. и протягивает мне. Затем берет из стопочки на столе размноженный на принтере список лекарств и говорит: "Это будете принимать". Вот тут-то у меня и случился этот самый диссонанс. Доктор, говорю, как же я их принимать буду, если даже результатов анализов еще нет? Может мне с этих лекарств поплохеет? На секунду задумалась, "Да, Вы наверное правы, подождем результатов анализов". И забрала листик с лекарствами назад. И побрел я, опечаленный, в платную клинику.

Этот преподаватель запомнил по имени отчеству всех студентов с одного раза. Только на нашем потоке было 150 человек. А я, к стыду своему, не помню его имени- отчества. Фамилию помню, но не скажу. Видимо, мозг его так кипел, что волосы давно покинули его идеально красивый череп. Он олицетворял собой наивысший образец человека развитого. , практически идеал. И шутки у него были, не для каждого. Однажды, монотонно шоркая мелом по доске, особо громко говорит: "Берем [дол]балки. Не понимаю, что за реакция? (Естественно, кто слышал, ржал, и разбудили спящих, которые тоже заржали). Продолжим: Берем [дол]балки с защемленным концом.... Что вы смеетесь, не понимаю... "И поворачивается с совершенно невозмутимым видом. И от этого все ржут еще громче.

Все он понимал, мог бы сказать вместо [дол]балки — коэффициент напряженности балки, что одно и то же, но не сказал же: )