а мы-артисты затем давали концерт.

На сцене Иван Михайлович, в основном, повторял то, что было написано о нём в книгах, а мне он часто рассказывал истории, которые тогда напечатать было нельзя, да, наверное, и рассказывать не рекомендовалось.

И если я уже, признаюсь, забыл: с какого именно плацдарма и в котором часу утра началось то или иное наступление (можно посмотреть в книге), то вот все эти истории помню, как будто бы опять слышу голос рассказчика:

"Приносит мне председатель трибунала бумагу: "Подпишите, Иван Михайлович! Завтра в 09:00 хотим новобранца у Вас тут перед строем расстрелять".

– За что, спрашиваю, расстрелять?

– "Бежал с поля боя. Всем другим трусам в назидание".

А я эти расстрелы, скажу тебе, терпеть не мог. Я же понимаю, что этот молокосос вчера за материну юбку держался, дальше соседней деревни никогда не путешествовал. А тут его вдруг схватили, привезли на фронт, не обучив как следует, и сразу под огонь.

Я ведь тоже (даже в книжке своей об этом пишу) с поля боя по молодости бегал. И не раз, пока дядя (я под его началом был) своими руками пристрелить не пообещал – и я был уверен, что пристрелит. Это же стра-а–ашно! Взрывы, огонь, вокруг тебя людей убивают, они кричат: с разорванными животами, с оторванными ногами-руками... Вроде и мысли в голове о бегстве не было, а ноги тебя сами несут, и всё дальше и дальше.

Ох, как же трудно со своим страхом справиться! Огромная воля нужна, самообладание, а они с опытом только приходят. С ними люди не родятся.

И вот этого мальчишку завтра в 09:00 возле моего КП убьют перед строем...

Спрашиваю председателя трибунала: "А вы разобрались во всех деталях его воинского преступления? "Тот мне: "А чего тут разбираться? Бежал – значит, расстрел, о чём тут ещё можно разговаривать? Всё ясно. "

Говорю: "А вот мне не ясно из твоей бумаги: куда он бежал? Направо бежал, налево бежал? А, может быть, он на врага бежал и хотел других за собой увлечь! А ну, сажай свой трибунал в машину и следуй за мной – поедем в эту часть разбираться".

А чтобы в эту часть проехать, нужно было обязательно пересечь лощину, которая немцем простреливалась. Ну мы уже приспособились и знали, что если скорость резко менять, то немецкий артиллерист не сможет правильно снаряд положить: один обычно разрывается позади тебя, другой впереди, а третий он не успевает – ты уже проскочил.

Ну вот выскочили мы из-за бугра и вперёд. Бах-бах, — пронесло и на этот раз. Остановились в перелеске, ждём – а трибунала-то нашего нет, не едут и не едут.

Спрашиваю шофёра: "Ты точно видел, что немец мимо попал? " — "Точно, — говорит – оба разрыва даже не на дороге были! "

Подождали мы их с полчаса и поехали дальше сами. Ну всё я там выяснил, насчёт новобранца: бежал в тыл, кричал "Мама", сеял панику итд. Поехали обратно.

Приезжаем на КП. "Что случилось с трибуналом?", — спрашиваю.

– "Ничего не случилось", — мне говорят. "Они сейчас в столовой чай пьют".

Вызываю командира комендантского взвода, приказываю немедленно доставить трибунал ко мне. Через пять минут приводят ко мне эту троицу. Один ещё печенье дожёвывает. Спрашиваю: "Куда вы делись? Почему не ехали за мной, как я приказал?"

— "Так ведь обстрел начался, товарищ Генерал-Полковник, поэтому мы назад и повернули. "

Говорю им: "Обстрел начался, значит, бой начался. А вы меня бросили в этом бою, струсили. Кто из вас законы военного времени знает? Что полагается за оставление командира в бою и бегство с поля боя?"

Побелели. Молчат. Приказываю командиру комендантского взвода: "Отберите у этих дезертиров оружие! Под усиленную охрану, а завтра в 09:00 расстреляйте всех этих троих перед строем!" Тот: "Есть! Сдать оружие! На выход!"

В 3 часа ночи звонит Хрущёв (член Военного Совета нашего фронта). "Иван Михайлович, ты что вправду собираешься завтра трибунал расстреливать? Не делай этого. Они там уже Сталину собрались докладывать. Я тебе прямо завтра других пришлю взамен этого трибунала".

"Ну уж нет, — я Хрущёву говорю. – Мне теперь никаких других не нужно! Только этих же хочу." Тот засмеялся, говорит: "Ладно, держи их у себя, раз хочешь".

И вот аж до самого конца войны мне ни одного смертного приговора больше на подпись не приносили.

сидящую на дереве. Снова раздалось блеяние, и тут я увидел ворону, которая сидела на макушке рябины и хитро на меня поглядывала, наклонив голову. Похоже, что моё поведение её явно позабавило. А она, ещё раз передразнив козу, слетела с ветки и улетела, что-то каркнув уже по вороньи мне напоследок. Как видно, пересмешницей она была отменной.

Ещё курьёзный случай про уже дикую свинью, точнее поросёнка. Находился я однажды в селе, где подрабатывал ремонтом радиотехники. Это село располагалось рядом с большим сосновым бором. И тут знакомый мужик показывает, смеётся и говорит: "Смотри, вон бежит свора собак, а среди них дикий поросёнок". И точно, бегут с десяток различных шавок – дворняг и с ними вместе бежит чёрно-бело-полосатый поросёнок, уже месяца три будет. Мужик мне объяснил это чудо. Оказывается его сосед, работая в лесу, нашёл и взял с собой дикого поросёнка, он был совсем маленьким, уместился в рукавице. Принёс домой, и ничего лучшего не придумал, как подложить к собаке, которая недавно ощенилась, А та его приняла и выкормила. Так поросёнок оказался воспитанником собак, и он стал подражать манерой поведения собакам, только лаять ещё не научился. Я его потом ещё несколько раз видел, смешно было видеть эту свинью, с собачьими повадками.