в деревне издох, так некстати. Пятнадцать лет проработал. Ещё кинескопный, правда хороший был телик, дорогой. Ну, хотя, матери семьдесят шесть лет, живёт одна, понятно что она двадцать часов в сутки телик смотрит. Что ей ещё делать? Так любой телик сд@хнет. А теперь вот телевизора нету и мать начала вспоминать где у неё что болит. Каждый день звонит, жалуется. Короче, поможешь выбрать?

У меня время было, так что через двадцать минут мы уже бродили среди сотен телевизоров, отбиваясь от назойливых мужчин с бейджиками.

В финал вышли два более-менее подходящих варианта, Виктор рассуждал и прикидывал:

— Этот за двенадцать ничего себе, но фирма какая-то неизвестная, а вот этот побольше и чёткость чуть получше, но он уже семнадцать, на пятёрку, с@ка, дороже. Что будем решать?

Я подошёл к огромному телевизору, величиной почти как гаражные ворота и спросил:

— Витёк, как думаешь, а такой телик у твоей мамы на стене поместился бы?

— А почему нет? Поместился бы, но давай не будем отвлекаться, мы ведь по делу пришли. Так, что берём? За двенадцать или за семнадцать?

— А представляешь, если бы ты маме привёз такой огромный телик.

— Да, было бы круто, он наверно больше, чем экран в кино у нас в клубе. Но, что об этом рассуждать? Ты видишь, он стоит пятьдесят одну, мать его штуку! В любом случае, за двенадцать гораздо круче и чуть больше чем у неё был, так что должна быть довольна. А?

И тут я себе представил маму Виктора, которую я никогда не видел и вряд-ли увижу и вспомнил свою мамочку. И мне очень захотелось удивить и скрасить жизнь незнакомой старушке с поломанным телевизором, но тут нужна была наглая и почти неприкрытая манипуляция Виктором. Нужна была какая-то фраза, короткий слоган, формула. Я её придумал и она замечательно сработала. Виктор завис на некоторое время, кулаком вытер влажные глаза и решительно выдохнул:

— А, ну его нах[рен] — этот ремонт на балконе! Никуда он от меня не убежит сто лет. В машину не войдёт, ничего, на крышу привяжу.

И пошёл оплачивать телевизор за пятьдесят одну, мать его, тысячу.

Через месяц Виктор встретил меня на улице и радостно сказал:

— Мама до сих пор просто в шоке от телевизора, он в зале выглядит ещё больше, чем в магазине, почти весь ковёр на стене закрыл. Я ей сделал интернет и она целыми днями смотрит ролики на ютьюбе, особенно любит прогулки по городам. Часа по четыре гуляет в Париже, Венеции, в Москве, но самое прикольное, что когда она видит там что-то особенно красивое, памятник, или парк с цветочками, то фотографирует на телефон и присылает мне фотки. Еле успеваю их стирать.

Так что спасибо тебе, что заставил купить именно этот телик, он хоть дорогой, но оно того стоило. Я твой должник.

— Э, нет, Витя, я никак тебя не заставлял и даже не уговаривал, ты сам решил.

— Ну, ты ведь мне сказал, что мол, бери самый здоровый за пятьдесят одну, не жлобись для матери, деньги дело наживное и всё в таком духе.

— Ничего я такого не говорил и про деньги тем более. Я дословно помню что я тогда тебе сказал, я сказал: "Положи руку на сердце и честно ответь, не мне, а себе самому, как ты думаешь, у твоей семидесятишестилетней мамы, сколько ещё в жизни будет телевизоров...? "

а ушел из жизни тихо и очень скромно, без военного оркестра и салюта на кладбище. Вот так у нас относятся к людям воевавшим за страну. Я спросил, а генерала Николаем звали, фамилия Сидоров? Сапожник оживился: И вы знали этого прекрасного человека? Сказал, что он мой родственник. И это правда. Мой дальний родственник Николай, свою срочную службу прошел в Группе советских войск в Германии. Парень он был довольно видный, хотя ни работать ни учиться никогда не не любил. Вернувшись он стал военруком. Носил военную форму с погонами старлея. В дальнейшем переходил из школы в школу, где директрисами были женщины. С каждым переходом, становился старше в звании. Его карьера резко пошла в гору с появлением казачьих организаций. Ему выписали справку о присвоения генерал-майора казачьих войск. Ношение формы он не потянул, поскольку стал уже пенсионером. Но везде, при необходимости показывал справку, подписанную им самим и скрепленную круглой печатью. О Германии он помнил со времен своей молодости, а об Афганистане писали много, и ему хватало. Разумеется, всего этого я не рассказывал. Мы вместе с сапожником поскорбели об уходящих героях. Я взял свои туфли и пошел домой.