Совета безопасности, командующего КСИР, командующих сухопутными и военно-морскими силами, военного советника Верховного лидера, всех офицеров первого и второго эшелона — при том что ты не сумел зацепить ни единого командира противника, ни одну высокопоставленную фигуру; и если американо-израильская коалиция снизошла до того, чтобы сохранить жизнь лишь двум-трём твоим чиновникам — среди них министру иностранных дел и спикеру парламента, — чтобы оставить хоть кого-то для переговоров, - то что же тогда поражение, если вот это называется победой?

Если твои военно-морские силы уничтожены полностью и корабли лежат на дне, система ПВО превратилась в металлолом, авиация погребена, вся оборонная промышленность сожжена дотла, половина ракетных позиций стёрта с лица земли — и ты при всём этом говоришь о победе, то что для тебя вообще означает слово "поражение"?

Если авиация противника круглосуточно и безнаказанно хозяйничает над всей твоей страной — от северных границ до южных, с востока на запад, — фактически прописавшись в небе над Тегераном, Тебризом, Мешхедом, Исфаганом и Бендер-Аббасом, а ты лишь бессильно смотришь на её вылеты, не способный ничего предпринять, - то если это не военное поражение, каков тогда твой смысл этого слова?

Если противник пронизал тебя разведкой насквозь, знает содержание твоих переговоров и маршруты всего командования, имеет полное представление о распорядке дня в твоей столице — словно читает раскрытую книгу, — и отстреливает нужных командиров каждый день, как воробьёв, - то если ты называешь это победой, что же тогда поражение?

Если твоя экономика практически полностью разрушена, заводы уничтожены, университеты и исследовательские центры разгромлены, ракетные арсеналы вскрыты, а самые осторожные оценки ущерба называют около четырёхсот миллиардов долларов за сорок дней боёв, - то если это победа, что такое поражение?

Если единственный сбитый над твоей территорией самолёт упал прямо среди твоих войск, Стражей революции и мирного населения, экипаж оказался у тебя в руках — и ты при этом не смог взять в плен ни одного лётчика; если силы противника прилетели издалека, провели десантную операцию на твоей земле, выставили вооружённый заслон, к которому ты не посмел приблизиться, и спокойно вывезли своих людей за пределы Ирана вместе со всей группой, — а ты наблюдал за этим со зрительских мест, - то если это не поражение и унижение, что тогда вообще означают оба этих слова?

чем утром засунуть ноги в сапоги, необходимо было постучать обувью об пол, и почти всегда оттуда вываливался недовольный скорпион.

Сходить до ветру на природе тоже квест ещё тот, надо было проверить территорию в радиусе пяти метров, чтобы избежать неожиданностей. Но когда прижимало, то некоторые забывали про все эти меры предосторожности.

Законный обед, мы дремлем под деревом, летеха читает увлекательную книжку, идиллия полная.

Тут Мики припекло сходить до ветру. Летеха напомнил ему быть повнимательнее, на что Мики просто махнул рукой и побежал, быстро расстёгивая штаны на ходу.

Понимая, что добежать за скалу он не успевает, присел рядом с тропой, Но, чтобы не загадить её, решил задницей раздвинуть высокую траву и дал залп.

Тут же он почувствовал, что кто-то ужалил его в задницу и затем с шелестом и недовольным шипением уполз в траву.

Идиллию разрушил дикий вопль Мики. Он нёсся со спущенными штанами с криком:

— Гюрза! Помогите!

Сыворотки с собой не было, до заставы три километра.

Летеха встал и посмотрел на задницу Мики, на которой красовались несколько красных точек, потом зачем-то приложил пальцы и измерил расстояние между точками. После этого раздвинул руки в стороны, как рыбак, и сказал:

— Гюрза не меньше метра!

Мики выл и продолжал твердить одну фразу:

— Помогите! Помогите! Сыворотку принесите!

Летеха, почесав затылок, продолжил:

— Нет это точно не гюрза.

Мики немного успокоился, но летеха с серьезным выражением лица продолжал:

— Скорее, это эфа, метра полтора! Сыворотка не поможет, надо срочно отсасывать яд!

Мики повернулся к нам голым задом и заголосил еще сильнее:

— Пацаны! Отсосите! Отсосите!

Все стали шарахаться от Мики, не торопясь отсасывать яд, а он поворачивался то к одному, то к другому, повторяя свою просьбу.

Нам еще деды рассказывали байки, что видели на нашем участке эфу, укус которой — это прямой путь на небо, но летеха нам еще давно объяснил, что самое северное место, где их видели — это Ленкорань, а у нас они не водятся.

Но байка про эфу сильно засела в мозгу у многих.

Мимо прошёл поезд на Ереван, и пассажиры в окнах с удивлением смотрели на картину, где солдатик со спущенными штанами пугает голой жопой других, которые шарахаются от него как от чумы.

Летеха наконец то сжалился над Мики, сказав, чтобы он не переживал, это не змея точно.

Мики с трагическим лицом прекратил скулить, но стоял почему-то так же, со спущенными штанами.

Летеха сказал промыть ранки, после чего взял лопату и пошёл посмотреть на то место, где Мики якобы встретился с гюрзой.

На месте нашлись лишь нора недалеко от тропы и несколько иголок дикобраза, которые он принёс с собой и показал нам.

Мики уже успокоился, натянул штаны и, вытирая слёзы, сказал:

— Ссуки! Нет у меня друзей больше!

Потом взял лопату и пошёл охотиться на дикобраза, повторяя фразу:

— Убью ссуку!

Убивать никого ему не пришлось, потому что испуганный обосранный дикобраз со страху выскочил на рельсы и погиб под колёсами поезда Баку-Ереван.

Летеха глубокомысленно изрёк:

— Не вынес, бедняга, позора! Мики, ты довёл до суицида животинку, тебе её и закапывать.

Мы ржали и катались от смеха, а Мики шипел:

— Ссуки! [м]ляди! [ч]удаки!

Мики после этого случая получил погоняло "Отсосити", что хорошо рифмовалось с его именем Митя.

Иглы, которые он подобрал на месте, были бережно отмыты и уложены в дембельский чемодан как память.

А эта история стала байкой и изменила поговорку.

Теперь, когда хотели сказать, что нам не страшны угрозы, говорили:

— Это как дикобраза голой жопой Мики пугать!

весом в четыре унции, способный выдерживать экстремальную жару, не плавясь, содержащий достаточно калорий, чтобы спасти жизнь солдату в чрезвычайной ситуации, и, по словам Логана, на вкус быть лишь немного лучше вареной картошки.

Он не хотел, чтобы он был вкусным. Если бы он был вкусным, солдаты ели бы его, когда им вздумается, и у них ничего бы не осталось, когда он им действительно понадобится. Решение заключалось в том, чтобы намеренно лишить его съедобности. Сделать его достаточно съедобным, чтобы его съел голодающий человек. Сделать его достаточно неприятным, чтобы никто не стал есть его ради удовольствия.

Хинкл принялся за работу. Он резко уменьшил содержание сахара. Он увеличил содержание горького шоколадного ликера. Он добавил овсяную муку, что придало смеси сухую, меловую, неприятную текстуру. Получившаяся смесь была настолько густой и плотной, что её вообще нельзя было разливать в формы. Каждую плитку приходилось прессовать вручную. До конца войны компания Херши произвела более трёх миллиардов таких плиток.

Когда американские солдаты обнаружили, что европейские мирные жители, которые никогда не сталкивались с батончиком D-рациона и не питали к нему завышенных ожиданий, с неподдельным энтузиазмом принимали кусочек военного шоколада, некоторые солдаты начали обменивать свои плитки на сигареты, еду и добрые пожелания ничего не подозревающим местным жителям, а затем с улыбкой наблюдали, как мирные жители делают первый укус.