и с юности сам зарабатывал на жизнь. Начал свой трудовой стаж в редакции газеты, потом получил профессию лоцмана и плавал по рекам, потом решил добывать серебро.

Потерпев фиаско, стал писать рассказы. И сразу прославился на всю Америку. Тогда-то он и влюбился в прелестную Оливию — дочь богатого капиталиста. Марк влюбился даже не в девушку, а в её портрет. Приятель Твена показал ему медальон с изображением своей сестры и пригласил Марка погостить в своём доме. На второй неделе знакомства Твен сделал Оливии предложение. Он нравился ей, но девушку смущали возраст Марка — он был старше на десять лет и его неинтеллигентные манеры.

К тому же у Твена за душой не было ни гроша. Впрочем, наличие у него писательского таланта Оливия не отрицала. Тем не менее, она ответила отказом. Он снова сделал предложение. И снова получил отказ. На этот раз Оливия мотивировала его тем, что Твен недостаточно серьёзно относится к религии. На это Марк ответил, что по желанию Оливии он непременно станет хорошим христианином.

В душе девушка уже была готова стать женой Твена. Только он об этом не догадывался. Решив, что его положение безнадёжно, Марк уехал. Но по дороге на вокзал его коляска перевернулась. Твен сделал вид, что серьёзно ранен. Его привезли обратно. Оливия вызвалась быть сиделкой и, выслушав ещё одно предложение руки и сердца, сдалась.

После свадьбы Марк старался не огорчать жену. Оливия была глубоко верующей, Твен читал ей по вечерам Библию, а перед каждым обедом произносил молитву. Зная, что жена не одобрит некоторые из его рассказов, он не показывал их издателям. Писал в стол, не опубликовав таким образом 15 тысяч страниц. Оливия была главным цензором Твена. Она первой читала и правила его произведения. Однажды пришла в ужас от выражения, которое употребил Гекльберри Финн и заставила Твена убрать фразу. Она звучала так: "Чёрт побери!". Дочь Клеменсов — Сьюзи — говорила так: "Мама любит мораль, а папа кошек".

Твен слушался жену во всём. Писал в одном из писем: "Я бы перестал носить носки, если бы она только сказала, что это аморально". Оливия называла мужа "седым юношей" и приглядывала за ним, как за ребёнком. А он был уверен, что силу, энергию и детскую непосредственность ему помогла сохранить только Оливия.

Ливи гордилась чувством юмора мужа. Однажды, читая какую-то книгу, Твен хохотал на весь дом. Оливия спросила, какой автор так его рассмешил. Марк ответил, что не знает, но книга очень забавная. Ливи взяла её, чтобы узнать имя писателя и прочла на обложке: "Марк Твен". Юмор выручал его в самых безнадёжных ситуациях. Он позволил Твену не опустить руки, когда выяснилось, что жена безнадёжно больна. По всему дому и даже на деревьях сада Марк развесил весёлые записки, чтобы рассмешить Оливию. На одном из посланий было дано указание птицам, когда им петь и насколько громко. Эта записка висела у окна спальни Ливи.

В их жизни было много трагедий. Смерть детей, банкротство Твена. Марка спасал его врождённый оптимизм, Оливию — христианское смирение. Они не мыслили жизни друг без друга. Говорят, что Твен ни разу в жизни не повысил на жену голос, а она ни разу не устроила ему скандал. Твен был готов защищать супругу от всего света, однажды чуть не порвал со своим близким другом, который решил подшутить над Ливи. А она, оставив все домашние дела, отправилась вместе с мужем в кругосветное плавание: за Твеном, тогда уже "шестидесятилетним юношей" требовался постоянный присмотр.

На один из юбилеев Оливии, Твен написал ей письмо, в котором были такие строки: "Каждый день, прожитый нами вместе, добавляет мне уверенности в том, что мы ни на секунду не пожалеем о том, что соединили наши жизни. С каждым годом я люблю тебя, моя детка, всё сильнее.

Давай смотреть вперед — на будущие годовщины, на грядущую старость — без страха и уныния".

Первоначально надо посмотреть расстояние между ребер. У хорошей дойной коровы, между ребер твоя ладонь. Второе, обрати внимание на молочные вены. Запомни, вымя должно быть как чаша прижатая к животу, это поможет избегать корове травм об траву и кустарник. Не забудь посмотреть впадину между рогов...

— Я так понимаю с пастбища сейчас придет эталон?

— Ну эталон, не эталон, но Венера корова справная, но с норовом. Не вздумай ходить на дойку даже с похмельным запахом. Она запах алкоголя на дух не переносит.

— И что мне теперь пить бросать? — опешил я.

— Не груби ей, обидится, не расхлебаешься. Да она тебе сама все разъяснит.

— Что, разговаривать умеет? — открыл я рот еще шире.

— Ну разговаривать не умеет, но объяснить сможет, а вон и она. Сейчас я тебе хлебушка вынесу, посмотрим пойдет к тебе...

— Сергеевна метнулась в дом, принеся краюху, — и запомни, она время знает. Если вовремя не пришла, значит что-то случилось. Иди ищи. Ну ладно, встречай.

Корова встала не дойдя до дома метров десять. Внимательно смотрела на хозяйку, потом на меня и протягиваемый мной хлеб. Мукнула. Подошла к хозяйке и положила ей голову на плечо.

— Поняла, — произнесла Сергеевна и украдкой смахнула слезинку. Корова, постояла с ней минут десять и повернула голову ко мне. Подошла, обнюхала сначала меня и лишь потом протянула морду к хлебу.

— Ну все хорошо, — вздохнула Сергеевна, — когда будешь забирать?

— Половину денег сейчас оставлю, а со второй приеду утром на Газончике. У вас эстакада для погрузки где нить есть?

— Найдется. Около бывшей совхозной фермы, мужики всегда быков грузят.

Я засунул руки за пазуху и выудил оттуда восемьсот рублей. Передал их Сергеевне и погнал домой.

— Нашел? — жена вышла из дому, не успел я заглушить мотоцикл.

— Нашел, нашел. Кличка правда странная — Венера. Корова ладненькая, но с одним рогом, второй еще телкой обломала. Да, ладно, завтра сама увидишь. Решив все вопросы с местом разгрузки, лег спать в преддверии завтрашних проблем.

— Уже жду, поспать видно любишь? — когда я заглушил Газон у ее дома, произнесла Сергеевна. Я вытащил вторую половину денег, а она вывела Венеру со двора, — по этой улице езжай, в конце повернешь направо, метров через триста, упрешься в эстакаду. Там и жди, я ее приведу, да попрощаюсь по дороге. Сама завела ее по эстакаде в кузов, привязала веревочку к обрешетке переднего борта. И с трудом сдерживая слезу махнула рукой, — не переезжала бы в райцентр, в жисть бы не отдала. Да езжайте вы уже!

Радость первой покупки была конечно омрачена ее настроением. Чувство, что вместе с коровой я увожу кусочек души Сергеевны, не покидало меня до самого дома. Но там, все изменилось глобально. Не успел я разгрузить Венеру и за веревочку ввести ее во двор, начались знакомства.

Верна, крупная немецкая овчарка, бросилась на Венеру незамедлительно. Чужак нарушил ее территорию, никто в поселке себе этого не позволял. А корова переступила границу. Оскалившись и распластавшись в прыжке, Верна, готова была рвать, но не тут-то было. Говорила же Сергеевна — с норовом, Венера, с норовом. Поэтому опустив голову и выставив вперед свой единственный рог, вырвав у меня из рук веревку, корова, почти в таком же прыжке, бросилась навстречу. Верна опешила. А корова нет. Овчарке пришлось менять дислокацию, отвернув в сторону, с желанием зайти сбоку. Но и эта попытка провалилась. Рог Венеры поймал ее и там. Весовые категории были разные, да и мой крик — Верна, свои! Еще больше ввел сумятицу в ее собачий ум. Она решила отступить и оценить обстановку, но Венера была обижена до глубины души и видимо прощать не собиралась. Отскочившую Верну преследовала по всему двору, пока та не выскочила в дыру в заборе, куда корова не пролезала. Ошарашено, Верна заглядывала в дырку и видимо подозревала, что власть ее во дворе закончилась. Кошка, которая до этого лежала на крыльце, греясь под лучами солнца, посмотрев на всю эту катавасию подскочила. Мяукнув, типа, "дануегонах[рен]", ломанулась в дом. Венера победоносно осмотрела территорию, еще раз посмотрела на дыру в заборе на крутящую головой Верну и перевела взгляд на нас с женой и дочкой. Во взгляде ее читалось многое, типа, нахрен нам столько живности, я одна здесь со всем справлюсь. Гоните их в шею! Толку с них никакого.

— Ну пойдем, я тебе твое место покажу, — наконец-то произнесла жена, отойдя от шока такого представления, Венера радостно мукнула. На всякий случай еще раз взглянув на Верну. Но той было уже не до коровы. Она осматривалась по сторонам, надеясь, что никто не видел ее позора. Масть то держать надо.

Как корова проводила воспитательную работу со мной, совсем другая история. Но имя ей такое не зря дали, она точно была инопланетянка с той самой Венеры. Но про это позже.

а то проходу от них нет – ну и так далее. Достала своими разглагольствованиями весь вагон. А [мав]р, кстати вполне интеллигентного вида, продолжает сидеть против нее и не спеша есть свои чипсы. Старушку это только заводит, она продолжает дальше распаляться, что дескать и пройти теперь в Вене негде, повсюду разная шушера, и метро стало из-за разных пришельцев ободранным и нагажено тут ими и так далее.

А [мав]р не обращает на нее внимания и продолжает увлеченно есть свои чипсы.

И тут заходит в вагон контролер. В Вене ты можешь ездить без билета годами, и никто тебя, как правило, не проверяет, но уж если попался контролеру – хана, они как бульдоги, на компромиссы не идут и слезам не верят. И вот контролер педантично проверяет у всех по порядку билетики, сверяет их с временем и в общем делает все по инструкции. А старушка, держа перед собой свой билетик, продолжает нудно бухтеть, что дескать у этого [мав]ра и билета-то наверное нет, и почему она должна содержать разных обезьян на свои кровные, и сидели бы они на своей исторической родине, так нет – понаехали тут и воздух портят.

А [мав]р спокойно сидит против нее и продолжает сосредоточенно уплетать свои чипсы.

И вот наконец контролер дошел до этой старушки, но за секунду перед тем, как он повернулся к ней, [мав]р спокойно выдернул у нее из рук билетик и отправил его к себе в рот вслед за чипсами, которые продолжал увлеченно жевать. Старушка окаменела, тупо уставилась на свои пустые пальцы, в которых только что был ее честно оплаченный билетик и ловила ртом воздух, так как слова просто теснились у нее в горле, мешая друг другу. И в этот момент контролер повернулся к старушке и потребовал билет. Бедная бабулька смогла прошипеть только одно – "[мав]р его съел!". [мав]р разулыбался, пожал плечами, покрутил пальцем у виска и достал из нагрудного кармашка свой собственный билетик для проверки, изъясняясь при этом на идеально правильном немецком. После этого несчастная, онемевшая от такой ужасной подставы бабка была выставлена контролером из вагона и препровождена в полицию, а [мав]р продолжал методично поглощать свои чипсы и задорно подмигивать окружающим…