за горизонт. И все шаг чеканят единообразно — залюбуешься. Каждую коробку по два месяца дрессируют до седьмого пота на майский парад и еще два месяца- на октябрьский. Это не говоря о ежедневной, круглый год, строевой подготовке, которая идет помимо парадной подготовки. И это не только в Москве.

Это повсеместно. Нужно ли на войне ходить парадным шагом, коробками по двести человек? Нужно ли на войне драть ноги выше пояса, нужно ли не гнуть колени и оттягивать носки? Нужно ли грудь колесом выпячивать и подбородок выше носа задирать? Зачем мы всей этой чепухой занимаемся? А смысл в том, чтобы заставить тысячи людей действовать одновременно и однообразно, подчиняясь приказу, а не здравому смыслу.

— С этим не поспоришь.

— Вот и все. Надо перенести подобные упражнения на сотни миллионов людей.

— Заставить гражданских ходить строевым шагом?

— Конечно, нет. Я о содержании говорю, не о форме. Главное в том, чтобы упражнения были дурацкими и чтобы сотни миллионов людей действовали одновременно. Надо заставить их регулярно совершать глупости.

— И ты придумала такие глупости?

— Это просто. Можно заставить все население Земли каждый год по два раза переводить стрелки часов.

— А чем это мотивировать?

— Объявить, что таким образом энергия экономится.

— Но она не экономится?

— Нет, конечно. Основные потребители энергии — заводы. Переведем мы стрелки вперед или назад, заводы будут потреблять такое же количество энергии. Основной потребитель энергии — транспорт. Переведем стрелки или не переведем, транспорт все равно будет потреблять то, что ему требуется. Основной потребитель энергии — шахты угольные. Там всегда темно. Начали работать — включили энергию. Кончили — выключили. Какая разница, на час раньше или на час позже? Основные потребители энергии — освещение улиц и дорог. Когда темно, свет включаем, когда светло, выключаем. Если стрелки перевести, что изменится?

— Но часть энергии люди потребляют в своих домах.

— Правильно. Меньше одного процента. И не весь этот процент идет на освещение. Скоро наступит такое время, когда в домах у людей будут электрические утюги и электрические мясорубки, додумаются до того, что у каждого в доме будет телефон, радио и электрическое кино. Переводи стрелки или не переводи, от этого расход энергии не меняется. Да и с освещением квартир то же самое: летом так по утрам светло, что все равно света электрического не надо, хоть в пять часов вставай, хоть в десять. А зимой так темно, что все равно без света не обойдешься, как ты стрелки на часах ни крути.

— Ты считаешь, что пользы от перевода стрелок не будет?

— Будет вред. Большой вред.

— И никто не возразит?

— Толпа не способна мыслить. Толпа примет это как должное и будет сама себе творить проблемы. Как только мы введем для населения Земли десяток таких глупейших упражнений и все безропотно подчинятся, мы будем владеть миром."...

Вот так!

7-го ноября играл в главном параде на Красной Площади. Кажется, я был у него дополнительным приработком по остаточному принципу. Сентябрь мы как то отзанимались, а в октябре у него начались репетиции. Я регулярно таскался с этим долбанным тромбоном через весь родной подмосковный райцентр, ждал учителя, а он так же регулярно забивал на меня болт. Не думаю, что эти репетиции были до поздней ночи, скорее всего он квасил с оркестрантами. Уже потом я где то прочитал, что главным пороком группы духовых инструментов является пьянство (описывается даже алкогольный выхлоп в процессе исполнения из, непосредственно, инструментов). Смутно вспоминая его образ, на фоне приобретенного жизненного опыта я склоняюсь к тому, что это очень недалеко от истины.

Отдельной фишкой было то, что для переноски тромбона мне выделили драную дермантиновую сумку огромных размеров, и все эти загибы там торчали во все стороны. Я был крупный мальчик, но не настолько, что бы этот баул временами не задевал землю. Из-за этого при переноске всё это жило своей внутренней топологией, вытарчивая совершенно неожиданном образом, путалось в ногах, к тому же, звякало и грохотало... всё это было чертовски неудобно, привлекало нехорошее внимание, в том числе внимание друзей.

— Это чё?

— Тромбон.

— А это чё?

— Такая труба.

— О! дай подудеть!

Как не дать подудеть другу? И вот стоишь посередь улицы, собираешь инструмент, друг дует, у него не получается, начинаешь объяснять, как надо сложить губы, показываешь, он начинает повторять... вокруг уже практически толпа, ибо явление живого тромбона на улице подмосковного городишка если и не дотягивало до появления НЛО в небе, то совсем немного. А в 3-м классе вся параллель — друзья, плюс ребята со своего и окрестных дворов, так что этот уличный цирк повторялся регулярно.

А еще тромбон надо чистить и смазывать. Причем чистить и смазывать на всёёёёём протяжении выдвижного загиба. Тромбон, на фоне остальных духовых, жрет смазку, как старая шаха масло. Смазку надо наносить тонким слоем по всей длине трубок, иначе тромбон не будет герметичен, т. е не будет играть. Для 10-летнего пацана это, уже само по себе, ну так себе занятие, но основная беда в том, что в эту смазку постоянно вляпываешься. Вляпываешься, когда смазываешь, когда собираешь, когда играешь, и даже (с учетом неустойчивой топологии сумки) когда достаешь. Нельзя сказать, что я был очень чистоплотным ребенком, поэтому сохранившееся ощущение постоянной обляпанности об тромбон заставляет предположить что эта обляпанность была просто чудовищной.

Не знаю, что случилось после парада, но Сергей Иванович забил на меня окончательно, и я таки попал в духовой оркестр. Мне дали ноты (честно! наверное тогда я уже (и еще) умел их читать). Стали репетировать. Дирижер потребовал, что бы я настроил тромбон.

— А как?

— А разве Сергей Иванович не показал?

Оказалось, что у буквы S туда-сюда двигается и другой загиб, - тот, который сзади! Не так далеко, и с большим усилием — но двигается!

Это был последний факт, который я узнал в процессе своего музыкального образования. Полтора часа в оркестре довели меня до нужной кондиции. Я приперся домой с тромбоном..... видимо у меня было такое лицо, что родители вообще не стали ни о чем спрашивать, тем более, на чём то настаивать. В масштабах квартиры эта сумка была не настолько большой, ну лежит и лежит. Сергей Иванович позвонил через пару месяцев, узнать, где я? Как туда вернули тромбон, я даже не знаю.

— мода есть мода!

Захотела заказать портрет и княгиня Ольга Орлова, обладательница самых модных и дорогих туалетов в Петербурге. Серову княгиня не нравилась, его раздражала праздность, высокомерие и пустая напыщенность аристократки. Позировавшая Ольга Константиновна не замечала чувств молчаливого художника, как не обращают внимания на чувства лакея, но когда портрет был готов, всё поняла. С холста в безукоризненно написанных мехах на неё глядела неприятная стрекоза с выпученными глазами и одной мыслью — лететь на бал. Упрекнуть художника в отсутствии сходства не поворачивался язык, знакомые единодушно хвалили мастерство Серова, а, глядя на прорисованную позади фигуры пустую вазу, прятали улыбку (аллегория напрашивалась сама собой). Орлова почувствовала себя уязвлённой, но, как настоящая аристократка, сохранила хорошую мину при плохой игре: она назвала портрет шедевром... и поспешила от него отделаться. Когда Ольге Константиновне предложили передать картину в Русский музей Александра III, она легко согласилась, правда, при одном условии — её портрет не должен висеть в одном зале со скандальным портретом Иды Рубинштейн...