которые уже ни на что не смотрят. Отец был тираном, он просто забил ее до смерти по пьяни на моих глазах, а я не мог пошевелиться из-за сломанных ребер. Мне было шесть.

После детский дом. Я попал не в самый благополучный: кто-то не дожил до совершеннолетия из-за дешевого пойла, клея или наркоты, некоторые девочки беременели в 13. Грязь, полное безразличие воспитателей и жестокость. Я заставил, если не уважать себя, то, хотя бы, бояться. А в 14 лет я влюбился. Ей было 11, ее родители погибли. Она была самым чистым из всего, что меня окружало. Я хотел быть ее рыцарем и защитником, только в ней я видел свет в том дерьме, в котором находился. И она мне поверила. Мы провели вместе много чудесных часов, она рассказывала мне о своей прошлой нормальной жизни, и мы мечтали, как вместе выберемся. До тех пор, пока мои недоброжелатели не надоумили местную шпану отомстить мне через нее. Ее изнасиловали и избили, потом увезли в больницу, и больше я ее не видел.

Прошло 12 лет. Живу в Москве. Образован, обеспечен. Я усердно работаю, после убиваю себя в зале до последнего, чтобы просто вырубаться, приходя домой, без снов о матери в луже крови, о том, что сделали с моей любовью. Я почти ни с кем не общаюсь, замкнут. Я не могу заснуть с кем-то, не хочу, чтобы кто-то слышал, как я кричу или разговариваю во сне. Не хочу, чтобы кто-то узнал.

что учат там не просто на врача или учителя, а на благородную девицу.

Пышные юбки, высокие причёски, кружевная мантилья и игра на лютне – так мне это виделось.

Я понятия не имела, на чём носят мантилью, слабо представляла, как выглядит лютня, но уж больно слова красивые.

Спросила, а кого туда, в благородные девицы, могут взять.

Ну, чтоб знать критерии и ориентиры.

Оказалось – Зоиньку.

К бабушке захаживала на чашку кофе её приятельница, величественная усатая старуха Козина со своей внучкой, отмытой до скрипа и блеска противной девчонкой моего возраста, которую мне постоянно ставили в пример.

У Зоиньки никогда не выплеталась лента из косы.

Зоинька никогда ничего не опрокидывала, не разбивала и не разливала.

Платьица у Зоиньки были грязеотталкивающие.

Зоинька пила чай, не издавая неприличные, но интересные присёрбывательные звуки.

Зоинька всегда слушалась бабушку и ничего без бабушкиного разрешения не делала.

Господь наш вседержитель специально создаёт таких девочек, чтоб все остальные глянули на этот кладезь добродетелей, осознали невозможность достижения заоблачных морально-поведенческих высот, махнули рукой и жили бы дальше в своё удовольствие, не заморачиваясь.

Но в детстве я этого не знала.

– Ангел, невинный ангел! – говорила старуха Козина о Зоиньке и смотрела на меня с жалостью.

– Зоинька, ты как будешь в школе учиться? – спрашивала Козина внучку.

– На пятерочки, – отвечала скромная Зоинька, сильно пинала меня под столом ногой и тоненько вскрикивала: – Бабушечка, скажите ей, чтоб не пихалась!

– А с твоей, Дуня, что будет, и не скажу. – Сочувствовала старуха Козина моей бабушке и резюмировала: – Не всем же образованными быть.

При этом я читала лет с четырёх, а Зоинька в полные шесть не все буквы знала.

Зоиньку я терпеть не могла, но в благородные девицы хотелось.

Во время одного из козинских визитов нас услали в сад.

– А ты знаешь слово на букву "ж"? – спросила меня Зоинька.

Видно, эту букву она таки выучила.

– Знаю, – честно сказала я.

Ещё бы мне не знать: в доме жили старшие двоюродные сестры и брат.

– А вот и не знаешь! Скажи, если знаешь!

Я и сказала.

И эта поганка заорала в открытое окно:

– А ваша Наташа плохое слово на букву "ж" сказала!

От возмущения я плюнула ей на платье.

И Зоинька перешла на визг:

– И плювается!

Меня спросили, правда ли это, я ответила, что да, и была отправлена в угол.

И объяснений моих никто слушать не захотел, потому как Зоинька, ангел невинный, была в авторитете.

Я стояла, уткнувшись носом в стену, вынашивала страшные планы ужасной мести всему козинскому семейству и мечтала.

Вот выезжаю я в золочёной карете из замка, вся такая взрослая, в кружевной мантилье, с лютней наперевес, а навстречу мне ковыляет зачуханная Зоинька.

Или сижу я на террасе всё того же замка, наигрываю на лютне, а внизу, у подъёмного моста, нечёсаная и сопливая Зоинька просится в замок, куда её, конечно же, никто и никогда не пустит.

А потом до меня дошло, что нет абсолютно никакой разницы, быть в замке или снаружи.

Главное, чтоб Зоинька была по другую сторону крепостной стены.

Вот чёрт, так и не появилось у меня ни лютни, ни мантильи.

Досадно.

Хоть ты в сердцах произнеси слово на букву "ж".

Natalja Ionikova