взревел двигателями и... заглушил их. Затем около 3х часов стоял на страшном солнцепёке, не включая вентиляцию. Все мы-пассажиры испеклись, задохнулись и, в конце концов, просто вырубились, а, может, и вправду сознание потеряли, привязанные в наших креслах.

Проснулся я от страшного холода. Самолёт набрал высоту давным-давно и изо всех вентиляторов над спящими пассажирами на полную мощность свистят потоки ледяного воздуха – ни один не проснулся и не закрыл их. Хотел попросить об этом спящую в кресле недалеко от меня бортпроводницу, но обнаружил, что у меня напрочь исчез голос – не могу издать ни звука, какое-то сипение на змеиный манер получается вместо слов.

Приезжаю в Консерваторию, хочу спросить: где находится "артистическая" — комната, в которой я могу переодеться перед моим концертом (до начала уже чуть ли не час всего остался)? Беру со стола в приёмной ректора лист бумаги и пишу на нём: "Извините, разговаривать не могу – у меня нет голоса. Скажите мне, пожалуйста, где "артистическая"?

Секретарь приёмной берёт другой лист бумаги и ПИШЕТ мне в ответ:

"Комната номер 12, этажом ниже. "Ни пуха ни пера" на концерте! Я сейчас кого-нибудь попрошу все вопросы к Вам (если у кого будут) для Вас на бумаге писать и Вам показывать, чтобы Вы ответить могли".

Её ни капли не удивило, что новоприбывший учитель музыки – глухонемой (как она сразу же догадалась). А что, писал же глухой Бетховен замечательные симфонии?!

и были в одном классе. Целый год потом просидели вместе. Затем нас расформировали. Однако, это не мешало нам встречаться на переменах, смеяться, разговаривать. А затем я, говорив одно и то же слово, уходил на урок в свой класс. И так продолжалось весь 10 класс. Ничем не отличалась от других: футболки, кофты, джинсы, распущенные волосы. Ни макияжа, ни вызывающих нарядов. Сдержанная в этом плане, да и вообще. И тут, под конец учебного года, я вдруг осознал, что влюбился. Места себе не находил, потому что ощущения были доселе мне незнакомые. Как подойти? Лето впереди — отличный шанс начать встречаться, ведь провести лето без нее для меня уже просто не представляло никакого смысла. В последний учебный день шли, как обычно вместе. Я спросил, можно ли в гости. Она согласилась, не первый раз.

И вот, уже дойдя до подъезда, она робко начала искать ключи, я ее по имени позвал, она подняла голову, и, пока не успела ничего понять, я наклонился (был выше ее сантиметров на 25) и поцеловал ее. Я и представить не мог! За столь скромным образом скрывался настоящий ураган! Она одним движением руки сбросила рюкзак с плеч, встала на носочки и, обеими руками обхватив мою шею, поцеловала меня в ответ. Что мы вытворяли летом и представить трудно, такое лишь в мечтах себе многие подростки представляют. Нет, никакого интима, постели и так далее. Оба прекрасно понимали, что еще рано, и потому даже речи не заходило, но вот объятия и поцелуи — этого никто не запрещал. А в нашем случае, и не стыдился. Помню, как гуляли всю ночь, а рассвет встретили на ветке высокого дерева. Помню, как поехали в другой город. Как в дороге она клала мне голову на плечо, засыпая. Помню, как катались на велосипедах в лес. Все было. По-настоящему золотое время. Сейчас она до сих пор со мной. Вон, сидит на диване, книгу читает.

воспротивились. И бабки нарекли меня Виталием. Дюже ругались, что поповское имя. Потом попривыкли.

Лето 1944 года, Белоруссия. Через спаленное село, наступая на пятки продвигающейся армии, шла батарея МЗА. Батарея серьезная и заслуженная. 37-мм зенитные пушки* держали тогда самый опасный диапазон высот -2, 0 — 3, 0 км и надежно прикрывали переправы, вокзалы и аэродромы от Фоккеров-190 до Юнкесов-88. Мессеров, и особенно Лаптежников, в тот год уже почти не осталось.

Короткий привал на развалинах деревни. Слава Богу — колодец цел. Времени — едва набрать фляжки и перемотать портянки. Единственная живая душа щурилась на солнце на останках сгоревшего сруба.

И этой душой был рыжий котенок. Люди или давно погибли, либо ушли в Полесье, от греха подальше.

Пожилой старшина, докуривая цигарку, долго смотрел на котенка, а потом взял его и посадил на облучек. Накормил остатком обеда, нарек кота Рыжиком и объявил его седьмым бойцом расчета. С намеком на будущую славу уничтожителя мышей и прочей непотребности в местах расположения, а особенно — в землянках.

Молодежи лишь бы беззлобно позубоскалить, безусый лейтенант тоже не возражал, так Рыжик и прижился на батарее. К зиме вырос в здорового рыжего котяру со скромным, покладистым и честным белорусским характером, чем и расположил себе всех бойцов.

Во время налетов вражеской авиации Рыжик исчезал, неизвестно куда и появлялся на свет только тогда, когда зачехлят пушки. Тогда же за котом и была отмечена особо ценная особенность, за непонимания которой и получил в морду связист полка, попытавшийся пнуть сапогом животное, путавшееся у него под ногами.

А особенность эту заметил наш старшина — за полминуты до налета (и перед тем, как смыться) Рыжик глухо рычал в ту сторону, с которой появятся вражеские самолеты. Все выходило так, что его дом, был по ошибке или целеустремленно разбомблен немецкой авиацией. И звук, несущий смерть, он запомнил навсегда.

Такой слух оценила и вся батарея. Результативность отбоя редеющих атак противника выросла на порядок, ровно, как и репутация Рыжика. Во время войны никому не приходило в голову послать в действующую часть инспектора по чистоте подворотничков и зелёности травы, по этой причине Рыжик и дожил до апреля 45 года, до своего звездного часа.

В конце апреля батарея отдыхала. Было это толи в Восточной Пруссии или Германии, я не помню, да это и не важно. Война отгремела и шла к концу. За последними фрицами в воздухе шла настоящая охота, поэтому, батарея МЗА ПВО просто наслаждалась весенним солнышком и Рыжик откровенно жал на массу на свежем воздухе, исключая законное время приема пищи.

Но вот, айн секунд, и Рыжик просыпается, даёт шерсть дыбом, требует внимания и недобро рычит строго на восток. Невероятная ситуация ведь на Востоке Москва и прочий тыл, но народ служивый и доверяет инстинкту самосохранения. 37-миллиметровку можно привести в боевое положение из походного за 25-30 сек. А в данном статичном случае — за 5-6 секунд.

Тишина, стволы, на всякий случай наведены на восток. Ждем.

С дымным шлейфом появляется наш ястребок. За ним висит, на минимальной дистанции — FW-190. Батарея вклинилась двойной очередью и Фокер, без лишних телодвижений воткнулся в землю за 500 -700 м от наших позиций.

Ястребок на развороте качнул с крыла на крыло и ушел на посадку, благо, здесь все базы рядом — 10-15 км.

А на следующий день мы встретили товарищей. Пришла машина полная гостей и привезла летчика — грудь в орденах, растерянный вид и чемодан с подарками. На лице написано — кому сказать спасибо? Говорит — как вы догадались (долбанные ПВОшники), что мне нужна помощь, да так оперативно? Да, чтоб так точно в цель. Я вот вам, в благодарность, портсигар привез, сало и подарки.

Мы киваем на Рыжика — ему скажи спасибо! Летчик недоумевает, думает, что его разыгрывают. И старшина рассказывает длинную версию истории, вы её уже прочитали.

К его чести, на следующий день лётчик вернулся с двумя кг свежей печенки для Рыжика. И уже не шутил, угощая кота, поверил и благодарил. Судьба штука тонкая.

Демобилизовавшись, старшина забрал Рыжика с собой. А это значит, что в Белоруссии и сейчас бегают разноцветные потомки УКВ радаров. Это была родина старшины.

П. С.

По правде говоря я не верю, что лётчик привез только 2 кг говяжьей печенки. Дед мой, Максим Викторович, воевал стрелком на ИЛ-2. Говорил, что кроме печенки должны были привести спирта литра три-четыре минимум.

Виталий Сергеевич.