Ужасную ошибку совершила одна женщина под Рождество. Сначала она все правильно делала, так она думала. Надела сапоги, похожие на солдатские. Шубу и шапищу. Села за руль своего джипа и поехала к одной дуре. Корыстной гадине. Разбираться.

Женщину звали Тамара Леонардовна, предположим. У неё был единственный сын, она его поздно родила, для себя. И так вдвоём с сыном прожила тридцать лет. Сына она безумно любила. Ради него и жила, и работала изо всех сил. И разбогатела ради него. А сын познакомился с девушкой Леной из общежития. Да ещё с ребёнком!

Тамара Леонардовна знала людей. Она знала, что эта девка, как она Лену называла, хочет отнять у неё сына и поживиться имуществом. Вот и поехала она разбираться с девкой, узнала, где та живет. И решила эту Лену запугать или подкупить; как получится уж. Но оторвать змею от своего сына, который перестал слушать маму и толковал о женитьбе.

Тамара Леонардовна была лицом похожа на бульдога. Тяжёлое лицо со складками и брылями. А глаза у неё горели от злости как у собаки Баскервилей. Она была большая женщина, как памятник Родине. Думаю, на Кабаниху она походила более всего; из пьесы Островского.

По пути Тамара Леонардовна купила несколько яблок и груш. И погремушку для ребёнка. Все же праздник. Надо же как-то начать разговор, верно? Не звери же мы лютые, не ягуары!

Так что все правильно она делала. Позвонила в дверь, вошла, как циклоп, сняла сапоги и шубу. Поздравила с наступающим эту девку, только хотела начать спич, и тут увидела в манеже ребёнка.

Беленький такой мальчик. Петруша его звали, как робко сказала Лена. Она стояла и тряслась от страха. Потому что Тамара Леонардовна могла напугать, уж поверьте!

Тамара Леонардовна подошла к манежу и протянула малышу погремушку. На! И тут малыш вдруг залился таким радостным смехом, что Тамара даже вздрогнула. Малыш схватил погремушку ручкой и стал так потешно переступать ножками в носочках, держась одной рукой за борт манежа, — вроде танца такого. При этом он махал погремушкой и не сводил синих глаз с Тамары. И ещё радостно взвизгивал, от восторга. Почему-то Тамара Леонардовна внушила малышу необычайный восторг!

Он стал тянуть ручки к женщине, визжа и хохоча. Глаза как щелочки стали, рот с двумя зубами растянулся до ушек...

Вот тут Тамара ошибку- то и совершила. Взяла малыша на руки; инстинктивно. А Петруша обнял ее крепко-крепко, изо всех сил. А потом стал рукой трогать лицо, погремушкой слегка постукивать по лбу ей и ворковать…

Ну, и она стала ворковать. Стала умильным голоском говорить всякие глупые и бессмысленные слова: "кто это такой малипусечка? Кто этот маленький попсинька? Кто у нас такой сладкий сахарочек? ", — как дура сделалась. И сердце ее сжалось так сладко-сладко, так горячо стало в груди… А Петруша не сводил с неё влюблённых глаз и прямо цеплялся изо всех сил! Ни за что не хотел к маме. И пахло от Петруши счастьем. Любовью. Ангелами, — если они пахнут, то именно как маленькие детки…

Да Тамара Леонардовна и сама не хотела малыша отдавать. Она бы сейчас все на свете отдала бы за Петрушу. С ней случилась любовь. Бах! — и все. И по складкам лица текли тёплые слёзы…

Дело было в Перу, в четырехдневном пешем походе по тамошним лесам и каменюкам. Нас – интернациональную стайку городских идиотов, возомнивших себя Конюховыми, — обслуживали местные индейцы-носильщики, "портеры". Тощенькие, маленькие – без слез не взглянешь. Каждое утро, позавтракав, мы отправлялись в путь, а они оставались на стоянке. Мыли посуду, складывали палатки, запихивали все в гигантские рюкзаки размером с их человеческий рост и только потом бодро шлепали вслед за нами. Кроссовок они не признавали, носили какие-то пляжные шлепанцы.

На полдороге к следующей стоянке индейцы обгоняли пыхтящих налегке бледнолицых. Там, впереди, портеры ставили палатки, готовили еду и терпеливо ожидали великих путешественников. Когда мы, после десяти часов лазанья по чертовой козьей тропе, вползали в лагерь, от усталости еле шевеля конечностями и вывалив по-собачьи языки, портеры выстраивались полукругом и радостно нам аплодировали. Суки.

Приключилась эта история прошлой зимой в Монреале. Чтобы понять суть, объясню кто такие квебекуа. Это такие помешанные на французском националисты. Они постоянно хотят отделиться от Канады, и вообще если слышат что ты не говоришь по-французски, могут просто игнорить тебя, даже если ты у них хочешь чего-нибудь купить. Также они обожают

История произошла в декабре 2007 года. Мы с мужем на новогодние каникулы решили поехать в Австрию кататься на лыжах. Оплатили тур на две недели на двоих. Не помню сколько это стоило, но не дешево, естественно. Уже были получены визы.

В начале декабря у нас появилась возможность съездить в Лондон. В то время я работала в одной научной организации,

Бог любит хорошую шутку.

Прошлой зимой ехал я как-то на машине с обеда на работу. С ночи мела пурга. Хотя дороги и чистили, но видимость была почти нулевая, ехать приходилось потихоньку. Скорее тащиться, чем ехать. Вот так я и тащился в унылой веренице других автовладельцев и от нечего делать стал присматриваться к единственному, что видел- заду впереди идущей машины. Эта машинка оказалась точной копией моей- марка, цвет, год выпуска, даже состояние такое же. Ан нет! У меня лучше! На заднем бампере соседа располагалась приличная вмятина. Притерся к чему-то, скорее всего, на заднем ходу.

Пока я это рассматривал, доехали. Стал я парковаться возле работы и (думаю, все уже догадались) въехал задним бампером в дерево, засыпанное снегом до незаметности. Дело нехитрое- и стекла и зеркала в снегу.

Я даже не выругался. Вылез и увидел ровно то, что увидеть ожидал- отметку на бампере точно такую, за которой я недавно тащился. И показалось мне, что кто-то, имеющий на это полное право, похлопал меня по плечу: "Не сильно гордись, браток. От тебя тут мало что зависит"