Как я не украл санки

Жили мы в хрущёвке Менделеева 13-в.

Сдали её году в 65-м. И большинство квартир было выдано жильцам расселяемых тогда Неверовских бараков. Бараки были Воскресенского химкомбината, и весь этот микрорайон построен Воскресенским химкомбинатом. (Одно из градообразующих предприятий.).

Много у меня было ровесников во дворе, жили и играли мы очень дружно. "Прятки", "салочки", "казаки-разбойники", "в войну", "в стрелы", "в индейцев"...

В "войну" было очень удобно, потому что кругом были новостройки, выкопаны канавы для коммуникаций — готовые окопы. Домой приходили в глине — мамы рыдали. А отцы выстругивали нам из дощечек новые ружья и пистолеты.

Но сейчас не об этом.

У многих моих ровесников отцы, а то и старшие братья имели криминальное прошлое.

Да и эти ровесники, в своём ещё младшешкольном возрасте считали обычным, что украсть, отсидеть, вернуться, снова украсть... — это обычная жизнь обычного человека.

И книжный мальчик, воспитанный на высоких идеалах — я — вполне уживался в этом дворовом коллективе.

Было мне 10.

Зима.

За домом — откосы Докторовского озера, с которых мы катаемся на санках, у кого есть. А у кого нет — на больших мешках из плотного полиэтилена с принтом "Нитроаммофос 50 кг Воскресенский химкомбинат".

Я — на мешке.

И мне друганы говорят: "Чо ты без санок? Давай тебе вечером сопрём! "

Я был в сомнении. Понимал, что по этике родителей — нельзя. Но сейчас пацаны говорили это так просто и естественно, что возникали сомнения в правильности родительских моральных запретов.

Вечером пошли с пацанами к соседнему дому Менделеева 13-б.

В каждом подъезде стояли детские коляски и санки.

Пацаны выбрали для меня санки.

Чтобы сделать их неузнаваемыми, сломали ногами две деревянные планки на сидушке, и отрезали бутылочным стеклом верёвку.

С этими санками пришёл в свой подъезд, оставил их внизу, поднялся домой.

Дома раскололся маме и отчиму.

Отчим вырос московским дворовым пацаном, как Высоцкий. "Я рос, как вся дворовая шпана...". Но он с пониманием относился к высоким педагогическим принципам моей мамы, и к принципам рыцарского благородства моих книг.

Поэтому он понимающе кивал, когда я рассказывал, что, дескать, санки-то я с[тыр]ил, но мне не нравится, что завтра ребёнок и его родители огорчатся отсутствием этих санок. Отчим оделся, и мы с ним вместе тихонечко вернули санки в тот подъезд.

А через пару дней он купил мне санки.

Просто рассказываю о жизни.

Как оно было.

И мне не нужны чьи-то одобрения, и, тем более — неодобрения.

Мы такие были.

Большинство моих ровесников по тому дому отбыли срок или два. И завязали. Некотороые умерли.

Один — с кем обменивались книгами — исполнил нашу детскую мечту, и стал моряком дальнего плавания! (Мишка 4-й подъезд, 4-й этаж — привет!).

Как мне "отжимали" клюшку — расскажу потом.

Было мне лет пять, и была у меня крошечная собачка Травка. Она сама была ещё щенком, но из тех, которые до больших размеров и не вырастают. Что-то наподобие болонки, только без родословной.

И вот играем мы как-то на улице — я, Травка и соседский пацан, мой ровесник. Травка жизнерадостно подпрыгивает в сторону того пацана. Тот особенно не реагирует.

Коротко о школьном образовании: до 11 класса была абсолютно уверена, что Первая мировая и Великая Отечественная это одна и та же война, и когда услышала, что обе мировые войны развязала Германия, искренне недоумевала "как?", ведь Наполеон-то француз!

Ребенок играет с книжкой про сороку, которая кашу варила и деток кормила, и произносит медленно и с расстановкой:

—... Кашу варила, деток кормила. Этому дала, этому дала, этому дала, а это — не мудала!

Успехи современной евгеники

Придя кормить голубей, застал диковатую картину. Среди поджидавшей меня стаи носился по кругу онжеребёнок, завывая, визжа и взмахивая грабками с растопыренными пальцами, усердно пытаясь пнуть или схватить птиц. Поодаль на это благостно взирали умилённые молодые онижеродители. Их я уже знаю, раньше