— К мату, — говорит наш читатель, — всегда испытывал брезгливое презрение, но это там, в России, а здесь, в Израиле, мат этот буквально воскресил меня к жизни.

Дело в том, что сразу, после репатриации, он тяжело заболел, а случилось это в самом начале девяностых годов, когда русскую речь в больницах слышать приходилось не так часто, как ныне.

Так вот, сделали нашему читателю тяжелую полостную операцию, чувствовал он себя первые дни отвратительно, даже к смерти, как он теперь признается, готовился. Лежит совершенно в чужом, иноязычном мире и даже пожаловаться на боль и недомогание никому толком не может.

И вот однажды, ранним утром, вывел его из болезненного забытья голос родной, знакомый. Открыл больной глаза и увидел уборщицу, с каким-то даже остервенением занятую мытьем полов в палате.

— Разлеглись тут! – ворчала грудастая дама с ведром и шваброй. – Филонят, — затем повернулась к нашему бедняге и сказала, оснащая речь крутым матюшком: — Ну, чего…. трам-тара-рам! Мать твою туда, помог бы. Лежит здоровый мужик и смотрит, как баба корячится. Хватит отдыхать, трам, тарарам!

— И слушаю я ее речь похабную, как сладкую музыку, — рассказывал наш читатель. – Понял – шутит уборщица, видит она, что лежу я под двумя капельницами, а как вдруг мне стало хорошо от этих ненавистных прежде слов. Даже улыбнулся впервые после операции.

Тут она эту мою улыбку заметила и подошла поближе.

— Чего лыбишься? — говорит. – Хрен моржовый. Тебе бы бабу сейчас в койку, быстро бы оклемался…. Ну, будь здоров!

— Скажи еще что-нибудь, — попросил я.

Она и сказала, по новой программе, но с той же лихой подкруткой.

С этого утра я и начал поправляться. Понимаю, что медицина в Израиле на высоком уровне, но мне почему-то до сих пор кажется, что поднял меня с койки тот отборный, русский мат.

Гнесинки, а у Юрочки с детства были певческие задатки, и бабуля рассчитывала, что он сделает карьеру классического вокалиста. Долгое время она лично занималась с ним, и вот он бросил ИСКУССТВО и пошел делать какие-то грязные деньги. Ангелина Петровна так и не смогла простить подобного предательства внуку.

У Юрия же осталось неизбывное чувство вины перед ней, да и вообще он относился к старухе с нежностью. Старался помочь ей, чем только можно, но Ангелина Петровна, хотя и осталась к старости в финансовом смысле на бобах, всякую его помощь с презрением отвергала. Единственное, что она ему дозволяла – это приносить ей продукты и билетики в ее любимую телелотерею "Бинго". Но всегда за все расплачивалась наличными.

Откуда же она брала деньги? Ангелина Петровна удивительным образом постоянно выигрывала в телелотерею хоть какую-то сумму. И таким образом на жизнь ей хватало.

Каждое воскресное утро она усаживалась перед телеэкраном, включала очередной тираж "Бинго", с удовлетворением констатировала, что опять ее билет выиграл, звонила внуку и просила получить за нее выигрыш.

Юрий тоже в это время смотрел телелотерею "Бинго", записывал ее, потом садился за компьютер и принтер и изготавливал один из выигравших билетов. Потом он передаст его любимой бабуле (за наличный расчет – 50 руб.) и в очередной раз запрограмирует на ее телик записанный тираж телелотереи (слегка сокращенный, без упоминания числа месяца), который Ангелина Петровна в очередное воскресное утро увидит "в прямом эфире"…

что слухи насчет мудрости удавов и питонов сильно преувеличены. Во всяком случае, отношения Оленьки со своим питоном обычно заканчиваются фразой: "Вот с@ка, опять насрал!"

Даже самому приходилось не раз подтирать за ним какашки из переваренных хомячков и крыс, которыми она вынуждена кормить этого товарища, ввиду особенностей его организма. Людям впечатлительным рекомендую просто смириться с тем фактом, что буквально каждый день надо устраивать экзекуции грызунам, ибо нормальную говядину эта с@ка не ест.

А вообще этот питон сам по себе добрый, но тупой как пробка. Это поначалу кажется, что если у женщины проживает змея, то страшно. Потом привыкаешь, дескать, а, это ты, привет! Иди сри в своем террариуме. И еще эти питоны пердят, наверное, если хомячок попался из подвала Газпрома. Бывает, наступишь на него ногой, так все и вылазит оттуда, из кишки. Наступал я на него не раз, однажды даже диваном придавил, но ничего, кроме молчаливого упрека в его глазах за это не почувствовал. Добрый чувак этот питон.

А недавно случилось так, что Олечка заказала стиральную машинку. Нет, питон во время доставки не выполз на лестничную площадку и не пугал своим зловещим видом рядовых петербуржцев. Этот чувак умудрился заползти в камеру и спокойно прокрутиться там полтора часа! Боже, как мы его не заметили! Вернее, заметили, но было уже поздно.

— Пипец твоему питону, — сказал я Оленьке.

— Да где тут СТОП, твою мать! — прокричала Ольга, так и не разобравшись в инструкции к новой стиралке, — Да сделай же что-нибудь!

— Да сейчас, давай из розетки выдерну! — ответил я.

Ага, фигушки. Ну отключили подачу электричества, а эта круглая фигня все равно не открывается. Я смотрю на питона, питон смотрит на меня, офигевший.

— Ну нажми что-нибудь! — протестует Ольга.

— Да уже нажал, но, мля, эта фигня пока не докрутится, не остановится, а про аварийный слив сама ищи!

— П%%%%ц, он там не задохнется?

— Да ну, по идее ведь пресмыкающееся, чем там они дышат? Жабрами?

Короче, так и не нашли, как остановить эту стиралку. Запустили продолжить и слезно смотрели на морду питона, которая иногда мелькала среди тряпок. Зуб даю, что кроме матюгов, ему ничего на ум не приходило.

Когда стиралка слила воду и демонстративно отчиталась за проделанную работу, питон выполз вообще никакой. Три дня потом не жрал, бедненький.

И правильно. Ибо нефиг ползать по всем щелям.

Ленинградскую прописку, и диплом о среднем техническом образовании (техникум) по выбранной специальности.

Первой экспериментальной группе курс отмерили в одиннадцать семестров, я попал во вторую – нам нарезали десять – то есть пять лет вместо шести. Реально программы курсов не стали меньше, просто преподавателям приходилось утаптывать материал в более короткие сроки.

Все, кому довелось заканчивать вечерний, помнят, насколько этот режим дисциплинирует. В среднем в сутки минут пятнадцать свободного времени, и вечно хочется спать. Для себя я решил эту проблему так – часа три- четыре ночью, и часа полтора днём- в обеденный перерыв на работе – благо, обстоятельства позволяли. Когда сутки делятся пополам, времени на сон на самом деле требуется меньше.

Поначалу, когда с непривычки входишь в этот режим – он кажется просто кошмаром по безумному, как Ниагара, уровню потока информации, но со временем втягиваешься. И если на первом курсе, на лекциях по высшей математике, я с ужасом старался успеть законспектировать хотя бы самое основное, что наш преподаватель – замечательный добрейший мужик, доцент Егоров Андрей Фёдорович, мгновенно выписывал мелом на доске, и так же мгновенно стирал, когда ему требовалось свободное место, то на третьем обнаглел уже настолько, что мог себе позволить демонстративно зевнуть, лениво произнося-

— Андрей Фёдорович, а можно чуть побыстрее? Засыпаем…

Все хохотали – это было вроде небольшой разрядки – но он действительно читал так быстро, что неподготовленному студенту предлагался выбор – или слушать, пытаться понять и запомнить, или истерически стараться записывать в конспект всё, что появляется на доске, не успевая даже понять смысл произносимого вслух.

С середины третьего курса учебные планы поменялись, и наша, "ускоренная" группа вылетела из общего потока – отныне нам читались лекции и проводились практические занятия отдельно – не знаю, чем это было вызвано.

Ждём. Честно приходим на занятия. Преподавателя нет. Неделя, вторая, наконец является – бабе лет возле сорока, внешние данные – Джина Лоллобриджида, глаза ледяные, взгляд надменный и изумлённый – "это что, я тут ВАМ что ли, лекции ДОЛЖНА читать? "Ей бы к этому взгляду ещё форму эсэсовскую.

Открывает журнал. Проверка присутствующих по фамилиям называется.

— Артемьев.

— Я.

— Борисова

— Я.

Открывается дверь, и в аудиторию входит опоздавший – Мишка Яковлев – хохмач и задира.

— Почему опаздываете на занятия?

— Что? Это вы мне? Да, там у трамвая колесо спустило. Я уж как старался…

— КАКОЕ КОЛЕСО? Вы что себе позволяете?

Мишка, повышая тон –

— А я откуда знаю? Я что, вагоновожатый? Встал трамвай посреди дороги, говорят колесо – вам его сюда что ли принести для оправдания?

— Садитесь – ледяным тоном.

— Вешников

— Я.

— Володина

— Я.

Снова открывается дверь, и в аудиторию входит последний опоздавший – Серёга Иванов – он в порту работал такелажником, часто опаздывал – там при аврале пока не закончишь, не уйдёшь – а авралы через день.

— Разрешите? Извините, опоздал…

— Да что это такое? ЧТО У ВАС ТУТ ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ? ПОЧЕМУ ОПАЗДЫВАЕТЕ НА ЗАНЯТИЯ?

— Скажите спасибо, что вообще пришёл. – мрачно, сквозь зубы, таким тоном, что оторопь берёт.

Тяжёлое молчание. Серёга- мужик здоровенный, после армии, в Афгане воевал, ему просто так в глаза посмотреть – поёжишься.

— Колесникова

— Я.

— И ИЗВОЛЬТЕ ВСТАВАТЬ, когда я называю вашу фамилию!

Ленка встаёт, неловко смотрит вокруг – такого у нас ещё никогда не было. Следующая фамилия по алфавиту моя –

— М…в

Вот уж хер. Я сидя, нагло поднимаю ладошку и делаю несколько доброжелательных помахиваний –

— Я. Присутствую, как видите.

Тишина. Проглотила. Поскользнулась маленько – но с нами на таком уровне действительно никто из преподавателей никогда не разговаривал – мы вечерники, стипендию не получаем, общагой не пользуемся, армией нас не запугаешь – да я за всё время обучения в деканате не был ни разу – и даже не знал, где он находится. Ну не прищемить нас ничем, кроме отчисления.

Больше на перекличке не встал никто.

Не сложились у нас отношения с самого начала. Вот так и пошло. Включилась работать фрау ефрейтор, однако, как показало дальнейшее – запомнила.

Надобно отдать тётке должное – материал она знала прекрасно, лекции и практические занятия вела идеально, если не принимать близко к сердцу этот тон свысока. В том семестре нам по учебному плану втоптали почти невпих[рено]мое – системы дифференциальных уравнений, кратные и криволинейные интегралы, и теорию поля. Кто помнит, что такое дивергенция?

На всё- четыре месяца. По две лекции в неделю.

Зачёт я ей сдавал двенадцать раз. Всего пять задач – и у всей группы зачёт принимался дифференцированно, сегодня одна задача- один балл, послезавтра вторая – ещё балл, на следующей неделе третья –

— Вам тройки достаточно? Давайте зачётку.

Я решал ВСЕ задачи, она находила малейшую ошибку, и следующий раз приходилось опять решать ВСЁ целиком. Ну к примеру – если в итоговую функцию входит синус 45 градусов, она не ставила зачёт оттого, что я оставил это значение нераскрытым – а когда посчитал его на калькуляторе, и написал константой – этого, блин, недостаточно, цифра её не устраивает, точность, мать её, не та – нужно было написать корень из двух на два, а не 0, 707.

Вот так и бодались. Последний раз она вообще маленько сподличала. При определении объёма и площади поверхности фигур, описанных формулами с тремя неизвестными (криволинейные интегралы) их, при пересечении, хотя бы можно представить – в трёхмерном пространстве. Она задала мне фигуры с пятью неизвестными – давай, оттопыривайся, а я посмотрю. Фантастика.

Я любил и неплохо знал математику – но с этим едва справился, на грани желания скомкать листок, и запустить ей в физиономию. Осилил. И зачёт получил.

Экзамен.

— Я понимаю, что требовать от вас идеальных знаний достаточно сложно. Поэтому предложение такое – все, кто сомневается в своих способностях, могут пользоваться учебниками, конспектами, шпаргалками – чем угодно, кто запасся. Следить не буду– но. Максимальный балл при таком раскладе – тройка. Одна ошибка – минус один балл. Кто ошибается– на переэкзаменовку.

— Если есть желающие побороться за более высокую оценку – прошу с чистым листом бумаги и ручкой- на первый ряд.

Кроме меня нашёлся ещё один романтик, но внимательно прочитав здание по билету, скромно пересел назад. Моя очередь выходить к барьеру- беру билет —

— Я готов.

Без подготовки, без размышлений – вот сейчас и посмотрим, знаю я математику, или нет.

Лёгкое изумление на лице – берёт мою зачётку, смотрит, что троек у меня минимум – только по общественным дисциплинам – ну а кто тогда всерьёз относился к "истории партии" или "Капиталу" Маркса?

Сорок восемь минут – я включил секундомер – ровно сорок восемь минут я отвечал. Задачу к билету решил вообще устно. Ни одной ошибки, мы даже не посмотрели, что было написано в билете – по ВСЕМУ курсу, по КАЖДОЙ теме, исчерпывающие точные ответы. Надобно отдать должное ефрейтору – за пределы курса она не заходила с вопросами. Знаете, как шарик летает по теннисному столу? Вот так и у нас – вопрос- ответ, вопрос- ответ. Сорок восемь минут.

Всё, спрашивать больше нечего. Курс исчерпан.

— Гм. Неплохо. Что же вы так беспомощно зачёты сдавали?

(твою же мать!)

— Не высыпаюсь я. Нелегко на вечернем.

— Слушайте, мы с вами столько времени потеряли, я боюсь, что не успею нормально принять экзамен у остальной группы. Вам какую оценку ставить — четыре или пять?

— Мне безразлично. Готов хоть на тройку, при условии, что группе вы подпишете зачётки, просто посмотрев на сделанные задания.

Мадам ухмыльнулась, поставила мне четвёрку, и подписала зачётки всем остальным, вообще не глядя.

Это был наш последний экзамен по высшей математике. На четвёртом курсе была ещё прикладная – но факультативом, без экзамена.

P. S.

На первом курсе в группе было тридцать два человека, из академок восстановились двое – итого тридцать четыре. До диплома добрались девять, защитились восемь.

Из восьмерых – шестеро составили семейные пары, а двое уже были с колечками.

Ленинградский Политех, 1982 – 87.