Когда жила в общаге, была у меня соседка — девушка на два года старше. Мы делили одну комнату, не дружили прям, но были приятельницами хорошими. Помогали друг другу по-соседски, общались. А потом она умерла. Утром пожаловалась мне, что какое-то недомогание, голова болит, как будто температура. Пошла в библиотеку и не вернулась больше.

Оказалось, какая-то инфекция была, резко поднялась температура, стало плохо, и на фоне этой интоксикации отказали жизненно важные органы. При этом она была здорова всегда, никогда ничем крепче насморка не болела, занималась плаванием и волейболом.

Когда мне сказали о её смерти, я сидела в ступоре. Было очень странное ощущение, что этого не может быть. Вот на столе конспект её не дописан, на верёвке майка висит, ещё не высохла. Чашка стоит с остатками кофе, на чашке следы помады. А уже нет рук, писавших конспект, губы, которые пили из чашки, никогда не откроются, а тело, носившее майку, мёртвое и холодное. Впервые в тот день задумалась о быстротечности жизни и внезапности всего происходящего. Потому что если умирает старик — это хотя бы ожидаемо. А когда молодая, красивая, полная жизни, планов и надежд девушка, — это ужасно.

На остановке в маршрутку всунулась тетка возраста эпохи развитого социализма. Знаете, из серии самых махровых: поперек себя шире, морда красная, ресницы отвратительно-белесые, на голове перманент пополам с пергидролем, пару бородавок в самых неудачных местах, и командным голосом спросила:

— Водитель, куда идет эта маршрутка?

Батюшка покойный рассказывал. Вскоре после войны пригласили их родичи к себе пожить. У батюшки-то дела хреноваты были: дом разбомбили, отец на войне погиб, мать одна с пятерыми детьми — а тут вроде как в рай попал: дом здоровенный, еда есть... Не учел одного: родня та была смесью корелы и чухны корельской, а ежли что для других скупость, то для них — здравый смысл. И учили этому с детства. Короче, в первый день садятся за стол, хозяйка выносит огромный каравай ароматного свежевыпеченного хлеба, глава семейства берет острый нож и спрашивает батю моего:

— Тебе, Якко, как хлеба отрезать: в одну руку или в две?

У вечно голодного семилетнего пацана слюна ручьем, он тут же: "В две! " кричит. Ну и отрезают ему длинный тонюсенький ломтик, сквозь который окно на просвет видать и который одной рукой удержать невозможно — разломится.

— Держи, в две руки как раз будет.

На всю жизнь, говорит, запомнил: всегда четко формулируй, что тебе нужно, и ищи подвохи в том, что тебе на словах впаривают.

С другом (полицейский-кинолог) организовали клуб любителей собак. Его 1-2 раза в год посылали со своей собакой (красавица, немецкая овчарка Амза) на повышение квалификации. Мы тут же всё там почёрпнутое применяли в своей собачьей школе.

Один раз он вернулся обескураженным. Что случилось?!

Представляешь, в кинологический центр приехали американские коллеги, но без собак. Настоящие индейцы (из племени навахо)! Они показали свою работу по следу: они (без собаки!) шли через 2-6-12 часов после создания следа — наравне с моей Амзой! Даже через 12 часов! Мы были в шоке, а те ребята, ничуть не зазнаваясь, начали показывать, как находят след: трава погнута "не туда", ПЫЛЬ(!) тоньше, пыль стёрта — показывает направление, ветка отклонена, и ДЕСЯТКИ других мелочей. А ведь тропинку следов делали наши полицейские, которым приказали пройти так, чтобы вообще не было следов (прыгали по камням, шли по протоптанным тропам, ничего не ломая, не трогая.

Друг сказал: хорошо, что в Литве нет таких индейских племён суперспецов-следопытов, а то я с Амзой умер бы с голоду...