они же гости, они бегают. Они пытаются проскочить между каплями. Но между каплями в Санкт-Петербурге проскочить нельзя. Капли там стоят стеной. Это не капли, это кирпичи из воды. Гость бежит, машет портфелем, а местный идет. Медленно. С достоинством. Он знает: мокрым ты все равно будешь. Вопрос только в том, с каким лицом ты это примешь.

Местные жители не смотрят на небо. Они смотрят под ноги. Там лужи. Но лужи тоже разные. Есть лужи-озера, а есть лужи-настроения. Наступишь в такую — и весь день ходишь с мокрым носком. А мокрый носок, вы замечали, это не просто дискомфорт. Это философия. Это меняет мировоззрение. Ты уже не хочешь покорять Эверест. Ты хочешь сухую шерстяную стельку. И чтобы тебе не звонили.

Зонтик. Главное изобретение человечества, доказывающее его полную беспомощность. Вы его открываете. Он выворачивается. Ветер в Петербурге не дует. Он сомневается. И в эти моменты сомнений зонтик превращается в трубу, в чашу, в антенну для ловли чужих мыслей. Особенно чужих. Своих в такую погоду нет.

А запах! О, этот петербургский запах. Пахнет мокрой собакой, мокрым асфальтом и мокрым человеком. То есть всем, что в норме должно быть сухим. И все пахнут одинаково. Нет больше богатых и бедных, умных и глупых. Есть сухие и мокрые. И когда вы заходите в метро, в эту подземную сухую цивилизацию, вы понимаете: вы сухой. Но вы пахнете. Вы пахнете Петербургом.

Поэтому дождь в Санкт-Петербурге — это не погода. Это диагноз. И его не лечат. Его носят. Гордо. С мокрым носком. С вывернутым зонтом. Потому что, если зонт вывернуло, значит, он отработал. А если носок мокрый, значит, вы живы.

И это, понимаете, тоже достижение.

Может быть, именно они мечтают о счастье творчества сильнее прочих.

Так вот, насчет князя.

В небольшом российском городе Н был небольшой театр, и там шла историческая пьеса местного автора "Бархатный канцлер" – о князе Горчакове, о его личных драмах и дипломатических победах. Пьеса – красивая, костюмная, с патриотическим пафосом и любовным надрывом – прошла два сезона, ее просмотрели уже все в городе Н, кто мог, и кто не мог тоже, включая жителей соседних райцентров, студентов и солдат. Это, кстати, беда всех театров в маленьких городах – надо быстро обновлять репертуар. Итак, на закрытие сезона был назначен последний спектакль.

Режиссер-постановщик, он же главреж театра Николай Стожаров, решил сделать подарок себе, театру и Н-ским зрителям. Он пригласил своего старого друга, однокурсника по ГИТИСу, ныне народного артиста и лауреата всех премий, Леонида Павловича Дунина, сыграть главную, она же заглавная, роль. Сыграть один раз. В последнем спектакле.

Старый друг согласился.

Весь Н-ский высший свет собрался в театре. Пришли те, кто уже видел этот спектакль два года назад, на премьере. Еще бы – на сцену выйдет сам Леонид Дунин, звезда любимых сериалов, где он играл пожилых генералов, отставных министров, многоопытных сыщиков, а также брошенных отцов, внезапно возникших друзей юности, и, конечно же, академиков, которые заводили романы с лаборантками. Поскольку сам он был уже давно "шестьдесят плюс". Ну а канцлеру Горчакову в спектакле было и вовсе за семьдесят.

Итак, спектакль.

В первой же сцене Горчаков появлялся на большом приеме в аристократическом салоне. Как только Дунин в мундире с синей лентой и звездами вышел на сцену, раздались аплодисменты. Он выждал недолго, и двинулся от правой кулисы к левой. Навстречу ему шли, кланяясь, разные генералы, камергеры и посланники.

И вот один из этих статистов, по фамилии Крошкин, произнес свою классическую реплику:

— Здравствуйте, князь!

Князь Горчаков, то есть народный артист Леонид Дунин, взглянул ему в глаза и чуть не утонул в бездне тоски, отчаяния и безнадежного желания сыграть хоть какую-то настоящую роль. Он вдруг, за полторы секунды, проникся ужасом жизни этого парня. Парню самое малое тридцать. Фактура хорошая. Лицо крупно вылепленное, настоящее актерское. Глаза выразительные. И вот такая судьба – жить в провинциальном Н-ске и играть "кушать подано" или "здравствуйте, князь". Нежданная жалость стиснула грудь знаменитого артиста Дунина. Он вспомнил себя, свои годы несчастий и унижений, и едва не заплакал от сострадания к себе тогдашнему. Перевел дыхание, и вдруг крепко пожал этому Крошкину руку и воскликнул:

— Николай Сергеевич! Вы ли это? Право, не ожидал! Рад видеть!

— А я-то как рад, ваша светлость! – тут же отозвался тот. – Просто счастлив до небес!

— Послушайте, голубчик, – неизвестно почему и зачем продолжил Дунин. – У меня к вам есть конфиденциальный разговор. Уделите старику пять минут? – взял Крошкина под руку и, обдав его свежим запахом коньяка, шепнул сквозь зубы: — Импровизируй! Импровизируй! Понял?

— Так точно, ваша светлость. Сочту за честь перемолвиться с вами парою слов!

Дунин под изумленными взглядами всех остальных актеров увлек Крошкина на авансцену и стал рассказывать что-то сугубо дипломатическое – про Берлинский трактат, позицию Англии и мнения государя. Крошкин, который худо-бедно знал пьесу, отвечал почти впопад. Получился вполне осмысленный и оживленный диалог – минут на десять.

— Благодарю, друг мой! – наконец сказал Дунин и повернулся к остальным актерам.

Спектакль пошел своим чередом, но в конце картины Дунин вновь обратился к Крошкину и сказал:

— Надеюсь послезавтра увидеть вас во дворце!

Главреж Стожаров, глядя на это из-за кулис, вспомнил, что они с Дуниным перед спектаклем приняли граммов по сто "Хеннесси". А может быть, по двести. Во всяком случае, привезенная московским гостем бутылка к третьему звонку была почти пуста. "Лёня, может, не надо? " – на всякий случай спросил он перед последней стопкой. "Поглядите, вот он без страховки идет! " – пропел Дунин, выпил, крякнул и закусил конфеткой.

Пришлось впихивать Крошкина в массовку второго действия.

Там Дунин вдруг сказал, обращаясь к актеру Филомазову, игравшему Александра Второго: "Государь, позвольте всеподданнейше представить вам моего соратника в дипломатической службе…" и указал на Крошкина. Филомазов величаво кивнул и почесал бакенбарды.

В третьем действии – пьеса была длинная – Дунин-Горчаков поведал Крошкину о своей любви к Наденьке Акинфовой, юной супруге своего внучатого племянника, а Крошкин – он же знал пьесу наизусть, подлец! тридцать раз в ней играл! – своими словами пересказал завершение любовной линии:

— Мне тяжко это говорить, но дружеский долг повелевает. Она не любит вас, князь! Она очарована блеском ваших звезд! И вашими, не скрою, доходами! Да-с. Увы-с. Такова хоть горькая, но правда-с!

— О, боги! – возопил Дунин. – Но она обещала мне, что разведется и станет моей!

— Она разведется, ваша светлость! – возразил Крошкин. – Но уйдет к некоему заграничному принцу! Вы знаете, о ком я говорю.

— О, боги! – Дунин зарыдал и упал на руки Крошкина. – Как быть? Как жить? Кому теперь верить?

— Верьте государю и России! – Крошкин помог ему выпрямиться, взял его под руку. – Ваша светлость, вы нужны державе! Европе! Всему христианскому миру! Государь ждет вас, пойдемте! – и увел его со сцены.

Спектакль, однако, доиграли хорошо.

Аплодисменты были бешеные. Занавес давали шесть раз. Кричали: "Дунин, Дунин!". В последний выход на поклоны Дунин протянул руку Крошкину и поставил его рядом с собой. Вновь аплодисменты, вновь "Дунин, Дунин! " и неожиданный возглас: "Браво, Крошкин! "Свой ведь парень, Н-ский! Приятно ведь!

Дунин в тот же вечер уехал в Москву ночным поездом, машина на вокзал ждала его у проходной, он опаздывал, и даже не успел поговорить с главрежем Стожаровым. Быстро обнялись, поцеловались, и все, ту-ту.

Стожаров хотел было позвонить Дунину и спросить – в самом ли деле ему понравился Крошкин – но профессиональная гордость пересилила. В конце концов, кто здесь главный режиссер?

Однако он подписал приказ о вводе Крошкина на будущий сезон вторым составом на Паратова в вечной "Бесприданнице" и на Даниэля Корбана в "Ловушке". И даже, представьте себе, первым составом на роль Стэнли Ковальски.

— Хочу исполнить свое давнее желание, – сказал он Крошкину. – Поставить, наконец, "Трамвай “Желание”"!

Правда, в следующем сезоне ничего не получилось. Потому что Крошкин оказался актером очень слабеньким. А Дунин просто выпил и разжалобился. Вот и все.

Но хоть будет, что вспомнить.

подготовки никак не отвечали целям и задачам командировки. Проще говоря, она была прошлогодней выпускницей института.

Потом выяснилось, что и отпуск они берут в одно время, и профсоюзные путевки берут почему-то в один дом отдыха.

Всплыло, что молодая сотрудница постоянно получает премии, продовольственные наборы, отгулы. Непонятно на какую зарплату купила кооперативную квартиру. Откуда-то появились шикарные связи с работниками торговли. И т. д.

Все могло остаться шито-крыто. Но в Высокую инстанции поступил сигнал. Проще говоря кто-то из коллектива стукнул. Наверное, от зависти к преуспевающей молодой коллеге.

Высокая инстанция назначила комиссию по проверке сигнала трудящихся: партком, комитет комсомола, комитет народного контроля, контрольно-ревизионное управление.

Комиссия ознакомилась с командировочными удостоверениями, приказами бухгалтерии на выплаты, протоколами профсоюза о предоставлении путевок, квитанциями гостиниц и пр. Сигнал полностью подтвердился. Начальник действительно вел напряженную внеслужебную деятельность. Несколько расширительно толковал понятие "воспитание молодых кадров".

Комиссия доложила в Высокие инстанции об аморальном поведении коммуниста. И грянул гром.

Начальника вызвали на закрытое заседание бюро райкома партии. Крик стоял до небес. Сам секретарь райкома партии стучал по столу, требовал самых суровых мер по "аморалке", обзывал "кобелем". Дело шло к снятию с должности и исключению из рядов родной коммунистической партии.

Но бюро райкома — люди опытные, бывалые. Всякого в жизни насмотрелись. И знали железное правило аппаратной работы — не высовываться. Ни по хорошим поводам, ни по плохим. Надо так, в середочке, в народной гуще, аккуратненько, взвешенно. Всесторонненько. Пыль не поднимать.

Бюро прокричалось и остыло. Начали думать чего делать. Начальника можно снять с работы и исключить из партии. Дальше чего?

Такой скандал от горкома партии не скроешь. А там могут спросить: а вы куда смотрели? как такой морально разложившийся человек попал на руководящую должность? кто рекомендовал? кто утверждал? Ах вот как, оказывается, у вас поставлена работа с кадрами. И т. д.

А если, оборони Создатель, дело докатится до бюро ЦК? Представить страшно.

Торопиться не следует. А то сами на свою голову проблемы создадим.

Бюро посовещалось и единогласно приняло решение: начальнику дать блестящие характеристики, написать ходатайство о награждении медалью за трудовые заслуги и отправить в Москву, в Академию. Пусть там кобелирует. Пусть партком Академии занимается его моральным обликом. Только от нас подальше. Молодую сотрудницу отправить в аспирантуру. Комиссии переписать материалы проверки как "нарушений не выявлено".

Так и поступили. Начальник через несколько лет закончил Академию, остался в Москве. В горбачевские времена поднялся до заместителя союзного министра.