были бородаты, усаты или пузаты, кто-то имел пышные гривы до плеч, очки в ярких импортных оправах. Часто сочетали эти черты, тогда была мода на хиппи, вольнодумство и пофигизм.

В общем, вид их никак не напоминал регулярное воинское соединение. Они смахивали на кубинских барбадос из джунглей.

И вот этих матерых мужиков, как задержанных хулиганов на 15 суток, выстроили в шеренгу на вечернюю поверку перед сном, чисто убедиться, что все они в наличии.

— Авдеев!

— Я!

— Андреев!

— Я!

— Бобыло!

—

...

— Тащ майор, разрешите доложить: младший лейтенант Бобыло отсутствует!

Тащ майор был неподалеку. Он стоял в сторонке, перекуривал и пытался запомнить новобранцев по фамилиям, чтобы легко опознать в случае безобразий. И вот первое из них произошло.

Майор оглушительно рявкнул:

— Авдеев! Андреев! Слушай мою команду! До окончания вечерней поверки приказываю доставить сюда Бобылу! Хоть из-под земли, хоть из сортира, через три минуты он должен стоять тут! Бегом марш!

Но вот уже Ященко прогудел свою фамилию, запыхавшись вернулись Авдеев и Андреев, умолкли последние лесные птицы. А Бобыло как сгинул в этих мрачных лесах и болотах. Не обнаружен. ЧП.

Майор побагровел и закурил вторую. Решение он объявил чингизхановское, из войска, в котором за проступок одного бойца карали весь десяток, а за десяток сотню:

— Слушай взвод, в котором числится этот грёбаный Бобыло! Не будет вам ни сна, ни отдыха, пока не найдете Бобылу! Хоть всю ночь ищите, не найдете — с рассветом отправлю на поиски всю роту! В одиночку не ходить, держаться группами, двигаться цепью! Бегом марш!

Ранний летний рассвет, Вся рота спокойно храпит в больших палатках. Кроме первого взвода, отправленного на поиски Бобыло. Он исчез! Весь! Никто не вернулся с поисковой экспедиции.

Майор в шоке. Держит свое слово: будит по тревоге в 3:30 утра роту и отправляет ее на все четыре стороны искать пропавший взвода и лично тов. Бобылу. Рота чертыхаясь убегает вдаль.

Майор же, сам присланный из городского военкомата, принялся за расспросы местных старослужащих, прапоров и сержантов, на тему: где могли сгинуть Бобыло и весь его взвод?

Сержанты лукаво усмехались, но никто не кололся.

И только разбуженная повариха бухнула спросонья:

— Так в соседнем колхозе выходной, а стало быть сегодня на всю ночь танцульки!

Майор понесся туда на газике и накрыл весь взвод на танцах-обжиманцах.

Гауптвахты бы не хватило для столь массовой самоволки. И строго говоря, самоволку допустил только Бобыло. Все остальные его искали по приказу майора. Да и вообще рапортовать о таком случае это пятно на карьере. Поэтому он коротко обещал:

— Я вам устрою!

В следующую ночь палатка первого взвода была забросана взрывпакетами и дымовыми шашками по всему периметру, под майорские вопли Тревога!

У партизана Сереги нашелся под рукой острый перочинный ножик. Учуяв едкий дым, Серега вспорол бок палатки возле своих спальных нар и прыжком бросился наружу. Но застрял в середине талии. Палатка сорвалась тросами с кольев и завалилась набок, превратившись в мешок с множеством мечушихся в нем мужиков. Успевшие выскочить тянули Серегу наружу за руки, как Винни-Пуха. Сзади у него в шутку стягивали трусы. Серега орал угрозы и яростно отпинывался.

Результаты: палатка приведена в негодность, майор больше не устраивал ни ночных тревог, ни поисковых экспедиций.

Сам я лично там не был, слабал по устному рассказу одного из этих партизан, давнего хорошего знакомого.

вагон поезда, следующего до столицы Советской Латвии старинного города Риги.

По прибытии поезда этот прапор, понимая наше естественное после предшествовавших "проводов" чувство жажды, привёл нас, горемычных, к стоявшей рядом бочке с хлебным квасом. Выпив по большой кружке желанного напитка, мы запрыгнули под брезентовый тент грузовика, который довез нас до поселка Гаркалне, что примерно в тридцати километрах от Риги.

Началась собственно "служба" с ежедневным освоением основ ходьбы строем и первоначальным "знакомством" с автоматом Калашникова.

После окончания "курса молодого бойца", нас привезли в расположение в/ч 7458, находившейся недалеко от центра Риги, в районе под названием"Чиекуркалнс". Там мы помылись под душем, а потом одели военную форму, на плечах которой были погоны крапового цвета с буквами "ВВ", означавшими "Внутренние Войска".

Как и во всех войсковых частях, каждый день был расписан по часам: подъём в 7-00, затем строевая подготовка, в 13-00 обед, в 18-00 ужин.

Скажу прямо: каких-то особых трудностей во время службы я не ощущал, ежедневно отмечая на своём календарике, сколько дней осталось до окончания срока "отдания долга Родине".

Потом наступил период, когда моя служба была волею начальства перенесена в болотистую местность рядом с тем же Гаркалне.

На полигоне, недалеко от того же населенного пункта, было устроено стрельбище с установленной небольшой двухэтажной будкой и оборудованными на расстоянии двести метров от неё мишенями.

Там были ростовые силуэты, а также контуры плечевых фигур и одна мишень под названием "Бегущая", ездила по рельсам то в одну, то в другую сторону.

Эти "цели" были сделаны из фанеры, на обе стороны которой крепилась металлическая фольга, которая при попадании пули в мишень, на короткое время замыкалась, что вызывало появление сигнала "Цель поражена" на пульте управления.

Вот обслуживанием этих "целей" и занимался ваш покорный слуга.

Да, чуть не забыл сказать, что электроэнергией напряжением 220 вольт всё оборудование полигона снабжались от передвижной малогабаритной электростанции, размещавшейся неподалеку.

Во время моей службы на "объект" ежедневно на "автозаках" привозили несколько зэков, имеющих гражданскую специальность "каменщик", который в очень короткий срок вместо деревянного домика построили кирпичную будку.

Однажды приехавший прапорщик решил проверить свою меткость.

Он принял соответствующую позу "лёжа" и начал стрельбу.

Я решил пошутить над ним и отключил его мишень.

Он с удивлением глянул на "объект" и решил повторить попытку. Результат тот же.

Тогда до него дошло, что это было сделано из пункта управления.

Успокоился.

Вот так.

границе.

Про сборный пункт писать не буду. Лучше, чем в культовом фильме "ДМБ" об этом не расскажешь, там и обоссавшиеся, и обблевавшиеся и, конечно, ветеран-генерал, который толкал речь, напутствуя зелёных юнцов, которые смотрели на него мутными пьяными взглядами.

Призывался я аккурат в День милиции, и четыре дня просидел на сборном пункте.

Потом были двое суток в поезде до самого Баку и ещё несколько часов до отряда. И уже в поезде стало понятно, кто кем будет во время службы.

Команда у нас была около пятидесяти человек, и направлялась она в Армению, в городок расположенный на Иранской границе, как нам объяснили покупатели — два бравых сержанта и прапор. Они смотрели на новое пополнение с явным неудовольствием, не вмешиваясь в процесс распития алкоголя.

Когда мы дружно завалились в плацкартный вагон, все быстренько расселись по своим местам с теми, с кем уже успели сдружиться за эти три-четыре дня. И только один паренёк, которого мы окрестили по фамилии Кузей, присел на край нижней полки в четырёхместном отсеке с покупателями, хотя свободные места в вагоне ещё были.

Он достал из рюкзака колбасу, консервы и прочую снедь и заискивающим голосом предложил:

— Товарищ прапорщик, товарищи сержанты, угощайтесь!

Наш товарищ Пашка мрачным голосом изрёк:

— Этот точно будет ссукой и стукачом!

Утром второго дня мы заметили, что он уже массирует плечи здоровенному сержанту в тельнике, посматривая на нас свысока.

— Может, дадим [ман]ды гниде?

— Паша, да и х[рен] с ним, просто мы теперь знаем, кто он такой.

Первая ночь в казарме, хочется спать и жрать, но нас строят сержанты и деды:

— Так, индейцы, ваша жизнь на ближайшие три месяца будет полным пи[c]ецом, но если вы всё-таки хотите нормально провести их, то у нас есть программа "Алло, мы ищем таланты!". Художники, музыканты и прочие самородки, выйти из строя!

Первым шагнул Кузя, а за ним человек десять тоже вышли из строя, и их повели в каптёрку на беседу.

Нас же ещё полчаса подрочили подъёмом и отбоем, после чего разрешили поспать.

Ещё на гражданке парень, который пришёл после армии в технарь, на практике в колхозе, рассказывая нам про армию, учил, что нельзя показывать таланты, чтобы деды в итоге не задолбали.

И он оказался прав, таланты вернулись часа в три, когда мы уже храпели вовсю.

Сержанты не обманули, это была действительно большая [п]опа.

Каждое утро кросс в гору до вышки и назад, но если кто-то падал и не добегал, то все возвращались за "раненым" и опять бежали в гору. И так могло повторяться раза три-четыре.

Через неделю раненых не было, потому что тащили к финишу всех, и [ман]дюлина ночью от своих годков лечила лучше любых таблеток.

И только Кузя не бегал, так как делал утренний массаж дедушкам, за что его возненавидели все.

Помимо кроссов ещё была муштра на плацу и политзанятия.

Кузя скрупулёзно конспектировал весь тот бред, который нёс замполит, хотя для нас это была единственная возможность подремать с открытыми глазами.

И, конечно, когда замполит предложил подумать о вступлении в партию, он был первым.

Желание от[метел]ить ссуку росло с каждым днём, а количество желающих росло в геометрической прогрессии. Но потом меня отправили в учебку, и его я увидел через семь месяцев, когда вернулся в отряд.

Сначала я даже не узнал в кругломордом ефрейторе Кузю, который курил недалеко от штаба.

Вечером годки рассказали, что его под крыло взяли замполит и особист, теперь он кандидат в члены КПСС и собирается через месяц в отпуск за хорошую службу.

— Шлём, все знают, что он стучит, но никто не хочет связываться.

— х[ер]ня, на дембель всё равно поедет с кем-то из наших, там ему [ман]ды и отгрузим!

Ещё примерно месяцев через десять я был отправлен за залёт строить систему и, к своему удивлению, обнаружил там Кузю.

Замполит, который был с нами, пояснил, что это указание замполита отряда и настойчивое желание особиста.

— Понятно, в каждом партизанском отряде должен быть предатель.

Замполит заржал и удалился в свою палатку.

Мы довольно быстро приспособились жить бок о бок рядом со стукачом и даже не замечали его, а просто на автомате замолкали, когда он подходил погреть уши.

На совете мы решили, что до дембеля будем сдувать с него пылинки, а в поезде дружно дадим [ман]ды и заберём его значки, фуражку и форму.

И ближе к дембелю он стал кожей чувствовать, что тучи над ним сгущаются. И когда наш летёха стал опрашивать, кто как едет на дембель, практически все сказали, что через Ереван, и только он сказал, что через Баку.

Ладно, от[метел]им на станции.

Тридцатого декабря мы погрузились в шишигу и к вечеру были в отряде.

На следующий день после обеда мы попёрлись в штаб за предписаниями, все в предвкушении дембеля.

Зам по тылу с позывным Лампа толкнул проникновенную речь, что хоть мы и сборище долбое[ж]ов и залётчиков, но работу выполнили на отлично. Потом вышел начальник контрразведки, который порекомендовал нам после армии не расслабляться, и как только наебёмся, идти и устраиваться на работу в КГБ, ментуру или, на худой конец, в пожарные.

Потом вышел наш замполит Гагик и раздал документы всем, кроме Кузи.

— Тащ старший лейтенант, а мои документы?

Летёха посмотрел на него, выдерживая мхатовскую паузу:

— Кузя, а ты пока ещё послужишь.

— Почему?

— Так ты ж у нас кандидат в члены КПСС?

— Да!

— Ну так жди, пока твой партбилет придёт, — с ехидной улыбкой сказал замполит.

— А когда же он придёт?

— Ну, может, в феврале? И вааще, ты должен быть горд, что вернёшься на гражданку с партбилетом в отличие от всех остальных.

После этого спича он нам подмигнул и пошёл в штаб.

Он побагровел как рак и стал грязно материться, обещая по приезду домой подтереть партбилетом свою [п]опу, попутно материл и замполита отряда, которого громко обозвал рыжим пе[тух]ом.

Затем он побрел в казарму под наше улюлюкание и гогот.

Когда он скрылся за углом, мы, не сговариваясь, пошли в штаб сначала к начальнику контрразведки, моему земляку, где со всеми подробностями пересказали всё то, что говорил Кузя, картинно сокрушаясь, что командование просмотрело в нём антисоветского элемента.

Потом зашли к особисту и, в конце, к замполиту отряда, которому рассказали, что его любимчик и протеже мало того, что грозился осквернить партбилет, но и обозвал его самого так, что и повторить стыдно.

— Как назвал-то?

— Ну, рыжим, как его... Ну, тем самым!

— А кому вы ещё это рассказали?

— Так начальнику контрразведки, особисту, вам и ещё пойдём начштаба доложим.

— Не надо никуда ходить, я этому пе[тух]у устрою!

Через три часа мы сели в поезд, а ещё через два часа в тоннеле, недалеко от Нахичевани, мы с бутылкой с[тыр]енного армянского коньяка, встретили новый 1988-й год.

Все были счастливы, что ехали домой, но и ещё душу грело, что тот, кто портил нам жизнь, был наказан.

Лет через десять я встретил его земляка из приморского городка, который призывался на полгода позже. Так вот он сказал, что на дембель Кузя ушёл в начале марта аккурат к женскому празднику, как и те остальные партийцы, кто всю службу рвал [п]опу, а потом терпеливо ждал свой заветный партбилет.