7-го ноября играл в главном параде на Красной Площади. Кажется, я был у него дополнительным приработком по остаточному принципу. Сентябрь мы как то отзанимались, а в октябре у него начались репетиции. Я регулярно таскался с этим долбанным тромбоном через весь родной подмосковный райцентр, ждал учителя, а он так же регулярно забивал на меня болт. Не думаю, что эти репетиции были до поздней ночи, скорее всего он квасил с оркестрантами. Уже потом я где то прочитал, что главным пороком группы духовых инструментов является пьянство (описывается даже алкогольный выхлоп в процессе исполнения из, непосредственно, инструментов). Смутно вспоминая его образ, на фоне приобретенного жизненного опыта я склоняюсь к тому, что это очень недалеко от истины.

Отдельной фишкой было то, что для переноски тромбона мне выделили драную дермантиновую сумку огромных размеров, и все эти загибы там торчали во все стороны. Я был крупный мальчик, но не настолько, что бы этот баул временами не задевал землю. Из-за этого при переноске всё это жило своей внутренней топологией, вытарчивая совершенно неожиданном образом, путалось в ногах, к тому же, звякало и грохотало... всё это было чертовски неудобно, привлекало нехорошее внимание, в том числе внимание друзей.

— Это чё?

— Тромбон.

— А это чё?

— Такая труба.

— О! дай подудеть!

Как не дать подудеть другу? И вот стоишь посередь улицы, собираешь инструмент, друг дует, у него не получается, начинаешь объяснять, как надо сложить губы, показываешь, он начинает повторять... вокруг уже практически толпа, ибо явление живого тромбона на улице подмосковного городишка если и не дотягивало до появления НЛО в небе, то совсем немного. А в 3-м классе вся параллель — друзья, плюс ребята со своего и окрестных дворов, так что этот уличный цирк повторялся регулярно.

А еще тромбон надо чистить и смазывать. Причем чистить и смазывать на всёёёёём протяжении выдвижного загиба. Тромбон, на фоне остальных духовых, жрет смазку, как старая шаха масло. Смазку надо наносить тонким слоем по всей длине трубок, иначе тромбон не будет герметичен, т. е не будет играть. Для 10-летнего пацана это, уже само по себе, ну так себе занятие, но основная беда в том, что в эту смазку постоянно вляпываешься. Вляпываешься, когда смазываешь, когда собираешь, когда играешь, и даже (с учетом неустойчивой топологии сумки) когда достаешь. Нельзя сказать, что я был очень чистоплотным ребенком, поэтому сохранившееся ощущение постоянной обляпанности об тромбон заставляет предположить что эта обляпанность была просто чудовищной.

Не знаю, что случилось после парада, но Сергей Иванович забил на меня окончательно, и я таки попал в духовой оркестр. Мне дали ноты (честно! наверное тогда я уже (и еще) умел их читать). Стали репетировать. Дирижер потребовал, что бы я настроил тромбон.

— А как?

— А разве Сергей Иванович не показал?

Оказалось, что у буквы S туда-сюда двигается и другой загиб, - тот, который сзади! Не так далеко, и с большим усилием — но двигается!

Это был последний факт, который я узнал в процессе своего музыкального образования. Полтора часа в оркестре довели меня до нужной кондиции. Я приперся домой с тромбоном..... видимо у меня было такое лицо, что родители вообще не стали ни о чем спрашивать, тем более, на чём то настаивать. В масштабах квартиры эта сумка была не настолько большой, ну лежит и лежит. Сергей Иванович позвонил через пару месяцев, узнать, где я? Как туда вернули тромбон, я даже не знаю.

— мода есть мода!

Захотела заказать портрет и княгиня Ольга Орлова, обладательница самых модных и дорогих туалетов в Петербурге. Серову княгиня не нравилась, его раздражала праздность, высокомерие и пустая напыщенность аристократки. Позировавшая Ольга Константиновна не замечала чувств молчаливого художника, как не обращают внимания на чувства лакея, но когда портрет был готов, всё поняла. С холста в безукоризненно написанных мехах на неё глядела неприятная стрекоза с выпученными глазами и одной мыслью — лететь на бал. Упрекнуть художника в отсутствии сходства не поворачивался язык, знакомые единодушно хвалили мастерство Серова, а, глядя на прорисованную позади фигуры пустую вазу, прятали улыбку (аллегория напрашивалась сама собой). Орлова почувствовала себя уязвлённой, но, как настоящая аристократка, сохранила хорошую мину при плохой игре: она назвала портрет шедевром... и поспешила от него отделаться. Когда Ольге Константиновне предложили передать картину в Русский музей Александра III, она легко согласилась, правда, при одном условии — её портрет не должен висеть в одном зале со скандальным портретом Иды Рубинштейн...

её узнать. Но банковладелец молчал, как партизан на допросе. И вот однажды, за бутылкой вискаря, его удалось разговорить.

В конце девяностых Стасик подался "под флаг" — завербовался через крюинговую компанию на иностранный пароход. Судно оказалось не совсем иностранным – бывший советский контейнеровоз, проданный на Кипр за долги. Последний год настоящего электромеханика на пароходе не было и Стасик не вылезал из текущего ремонта, пытаясь восстановить всё то, что до него не смогли сохранить его предшественники. Но ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Однажды, во время сильного шторма в Южно-Китайском море, горячее трансформаторное масло выплеснулось ему на ноги и затекло в сапоги. Так Стасик, в первый раз в жизни, попал в Таиланд.

У судоходной компании оказалась хорошая страховка и он очутился в одной из самых комфортабельных больниц Бангкока. Госпиталь был красивый и кормили вкусно, а вот лечили не очень. Ожоги не заживали, а, в условиях тропиков, даже начали гноиться.

Как-то раз, месяца через три, к Стасику подошел дежурный врач и спросил:

— Вы, вообще, из какой страны?

— Из России, — ответил недоуменный Стасик.

— Домой слетать, попрощаться с родными, друзьями не хотите? – вежливо поинтересовался доктор.

Стасик понял: "Надо отсюда бежать, и быстро! А то будет поздно! "

В Питер он вернулся в феврале. Штурман Макс с матросом Шуриком поехали его встречать в Пулково. Сотрудник авиакомпании вывез Стасика в инвалидном кресле и пересадил на скамейку в зале ожидания, а кресло попытался забрать. Шурик средство передвижения электромеханика решил не отдавать. Но выяснилось, что кресло принадлежит авиакомпании и вернуть его все-таки придется.

Стасик находился в депрессии: просил виски и умереть.

— Что делать будем? – спросил Макс у Шурика.

— Не знаю, может скорую вызовем?

Минут через сорок в аэропорт приехала скорая. Увидев ноги Стасика, врач со скорой сказал, что ожогам месяца два и пусть больной возвращается туда, где начал лечиться.

Шурик аргументированно ответил бутылкой "Джонни Волкера". В результате переговоров, блока Мальборо и еще одной бутылки вискаря Стасика увезли в Джанелидзе – больницу скорой помощи в Купчино. А уже через две недели выписали оттуда на домашнее излечение, дав на прощанье ту самую банку с мазью Вишневского, ставшей для него "счастливой".