Сентиментальный рассказик.

В нем — все правда.

Французская булка

Моя бабушка почти ничего не рассказывала мне о революции и Гражданской войне. Я знала, что во время Гражданской войны от холеры умерла ее мать и две сестры — самая старшая (которую бабушка восторженно обожала) и младшая, следующая за ней по возрасту (подружка и конкурентка). Отец почти сразу снова женился, с официальным объяснением — "чтобы у оставшихся четырех детей была мать", но в результате две старшие сестры (в том числе моя бабушка) последовательно из дома от мачехи сбежали — в совсем ранние, подвернувшиеся по случаю замужества (это было несложно, ибо все девочки семьи Домогатских считались редкими красавицами). Я уже в совсем раннем детстве понимала — о таких событиях хорошо и сладко читать в больших классических романах в строгих жестких обложках. Вспоминать же их как события своей собственной жизни — очень так себе опыт. Поэтому бабушку я ни о чем не спрашивала. Но любые обмолвки взрослого человека (который к тому же меня фактически воспитывал) при этом подмечала, как обычный советский ребенок с высокой концентрацией внимания. И вот однажды бабушка как-то совершенно вскользь, не отрываясь от миски с тестом, резания капусты или еще чего-нибудь такого, произнесла:

— Когда был голод, я мечтала, что когда-нибудь совсем вырасту, разбогатею и тогда буду каждый день покупать себе белую французскую булку и сама ее съедать.

Я ничего у бабушки не спросила, но все запомнила и много чего себе представила (к этому моменту я уже умела читать и прочитала сколько-то сентиментальных книжек про "бедных голодающих детей").

У наблюдательности и высокой концентрации, которыми я отличалась в детстве, было одно неожиданное следствие — я всегда внимательно смотрела себе под ноги и много всего находила. В основном монетки, но иногда и бижутерию. В числе прочего я за детство нашла три серебряных и два золотых кольца, а также одну золотую сережку с изумрудом. Все найденные мною украшения бабушка с гордостью демонстрировала старушкам на скамейке (они подробно обсуждали пробу и камни, все по очереди примеряли отчищенные от земли и грязи кольца и выясняли, кому оно "как раз"), а потом бабушка при полном одобрении дедушки с невозмутимой прилежностью относила найденные мною украшения в "бюро находок". Я сама считала это вполне естественным, а вот мою маму все это, кажется, удивляло и она бы возможно предпочла другой исход (одно из колец, как я теперь вспоминаю, было прямо очень красивым и изысканным), но спорить с бабушкой она не решалась.

Монеты же, найденные мною на улице или во дворах, я считала своей законной добычей и дома о них, на всякий случай, не упоминала (здесь надо подчеркнуть — никаких "карманных денег" у меня и моих друзей не было и в помине — при том наши семьи не были бедны и, видимо, просто сама эта идея не приходила нашим родителям в голову — "у них же все есть, сыты-одеты-обуты, что им еще может понадобиться?").

И вот вскорости после разговора "о булках" мне очередной раз крупно повезло — я нашла закатившуюся под поребрик монетку — целых 20 копеек!

Хорошенько поразмыслив и все прикинув, я отправилась в ближайшую булочную и купила там две небольшие булки, которые так и назывались "булка французская". Стоили они семь копеек каждая. Мы их никогда не покупали — они были маленькими, а у нас была семья из пяти человек, поэтому всегда покупали хлеб и большие батоны. На кассе я (у меня уже все было продумано) сказала:

— Дайте мне, пожалуйста, на сдачу две трехкопеечные монетки. Мне нужно в автомат с газировкой.

Женщина на кассе глянула на меня сверху вниз, чуть качнула прической и не улыбнувшись (тогдашние торговые работники не улыбались примерно никогда) дала мне две монетки по три копейки.

Засунув булки за пазуху (никаких пакетов в то время не было, а в бумагу булки и хлеб, в отличие от колбасы и сыра, не заворачивали), я вприпрыжку побежала с Невского обратно во двор и, встретив там подружку (на это я и рассчитывала), радостно сказала:

— Пошли скорее к метро газировку пить! У меня две монетки — каждому по стакану!

У метро пл. Ал. Невского стоял целый ряд автоматов с газированной водой. Стакан воды без сиропа стоил копейку. С сиропом — три копейки. Стаканы стояли тут же. Их сначала мыли, переворачивая вверх дном (внутри бил такой фонтанчик и стакан надо было крутить рукой), а потом подставляли под отверстие и кидали монетку. Во дворе ходили всякие слухи, что американские шпионы из интуристовской гостиницы "Москва" специально инфицируют эти стаканы всякими ужасными болезнями, но мы с друзьями этим слухам не верили — вот только шпионам и дела, стаканы заражать… В некоторых автоматах можно было кнопкой выбирать сироп — апельсиновый или лимонный.

Мы с подружкой с удовольствием выпили по стакану воды и я сказала, что мне надо домой. Подружка удивилась, но кажется не расстроилась и конечно ничего не спросила (сейчас, во времена массовых и публичных "душевных стриптизов", просто поразительно вспоминать, насколько мы не были склонны ничего о себе сообщать, и равным образом "лезть в душу" другому человеку) — и побежала рассказывать остальным дворовым приятелям о своей неожиданной удаче с газировкой.

Я же отправилась домой к бабушке. По пути я испытывала странное для себя и удивительно приятное чувство, которое вероятно правильно будет назвать "душевной наполненностью". Я была довольна собой в мире и миром в себе. Я себе нравилась и была уверена в том, что поступила и поступаю правильно (отмечу, что это был редчайший эпизод — не случайно я его помню и посейчас, спустя много лет. Обычно и я и мои дворовые сверстники хронически считали себя недостойными и виноватыми — даже если сходу и не могли сообразить в чем именно). А тут все сошлось — я потратила найденную монетку на булки для бабушки, о которых она когда-то мечтала, а на сдачу не сама выпила газировку, а еще и угостила подружку! Ух, какая я хорошая и — ух! — как хорош мир вокруг! Чуть-чуть смущала меня мысль о человеке, потерявшем 20 копеек. Но совсем немного, ведь — честно! — у меня совсем-пресовсем не было возможностей ему их вернуть…

Я пришла домой и выложила булки на стол в кухне. Бабушка повернулась от плиты и спросила:

— Что это? Откуда?

— Это булки. Я монетку на улице нашла и купила.

— Но зачем? — бабушка явно искренне удивилась и от непонимания ситуации почти разозлилась (все покупки я всегда делала строго по ее указанию).

— У нас есть хлеб. И почему в ботинках на кухню? И хлеб — грязными руками…

— Это тебе булки, — сказала я.

— Они "французские".

Бабушка уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще, окончательно уничтожающее меня вместе с моей неуместной хозяйственной инициативой, но тут вдруг до нее дошло.

Она побледнела (кажется, на моей жизни только бабушка и умела так "аристократически" бледнеть, прямо как в книжках описывают), а потом вдруг развязала тесемки кухонного передника, сняла его и молча вышла из кухни.

Я за ней конечно не пошла. Убрала булки в хлебницу и отправилась делать уроки. Бабушка потом долго сидела в комнате у стола и курила папиросы "Беломор". А на следующий день сделала лимонное желе, которое я очень любила.

О безвозвратном??

(Лето... Воспоминания из детства)

Летом моя бабушка носила шляпку из соломки, на ленте сбоку три вишенки и два зелёных листочка.

Пришиты насмерть, но у меня получилось.

К вечеру злоумышленник был вычислен и поставлен в угол, но полдня вишенки были моими.

И оно того стоило.

В конце июля из кладовки приносили сияющий медный таз.

Косточки из вишен доставали таким специальным девайсом, бабушка называла его пстрикалкой.

Занятие нудное, но неотвратимое.

Вокруг летней кухни вились пчёлы, бабушка полотенцем отгоняла их, заодно и меня.

Нас с дедом отправляли в пекарню, за белым хлебом.

Поздно вечером накрывали стол, хлеб нарезали толстыми ломтями.

Вишнёвое на белом, ягодка к ягодке.

Бабушка говорила: – Ну всё, вишню сварили, лето к концу.

Потом вот так невыразимо вкусно не бывало.

Чтобы вкусно, нужно, чтобы пять лет, чтоб в открытые окна смотрели звёзды, чтоб лёгкий ветер шевелил занавески, вышитые гладью по нижнему краю – вишенка, листочек, вишенка, листочек.

И смех и грех…

"Дорисковался, гадёныш! Говорил я ему, говорил — кабаки и бабы доведут до цугундера".

Это горбатый о Фоксе, "Место встречи изменить нельзя ".

А вспомнил я это изречение вот почему — тут у нас в Калифорнии разгорается скандал вокруг конгрессмена Сволвелла.

Гротескный персонаж, жалкий и забавный, возможно, вам будет

Совсем несмешно.

45 лет назад это было:

Знакомый в 18 лет имел вес 190кг. Но в С армию его взяли. Как положено, салаг били сильно, издевались по полной. И парню очень быстро это надоело и он решил всё прекратить... "Оригинальным" способом — застрелиться. Только хитро. За первые пару месяцев службы, он "немного" похудел. И вот, стоя на вышке, он поднял гимнастёрку, оттянул вбок кожу на животе и одиночным выстрелом, прострелил себе шкурку. От боли стало плохо, упал, на выстрел из караулки прибежали "братья по несчастью", увидев кровь, вызвали скорую из санбата и всех, "кого положено".

Хирурга чуть не хватил инсульт/инфаркт от увиденного, когда он осмотрел раненного: пулевое входное отверстие было в 5 см от пупка, выходное — чуть левее позвоночника (все внутренности должны были быть разорваными). Вояка должен был уже остывать, но он был живым, только сильно напуганым. Когда он рассказал, что перед выстрелом оттянул кожу и пульнул... Тогда хирург уже начал хохотать и быстро зашил обе раны.

Кстати, парень не получил дисбата (за самострел), а после этого случая, всех дедов приструнили на полную. Больше в части никто никогда не издевался над молодыми солдатами.

Недавно я в Москву приехал и в подпитом состоянии вылез на Курском вокзале (ну, попутчики попались весёлые!)

Иду по вокзалу, никого не трогаю. Навстречу дефилирует сержант Московской милиции и ведет за рукав парня с баночкой алкогольного коктейля к руке.

Проходит мимо меня и вопрос мне в лоб: "Мужик, ты откуда и куда"?

Я ему:

—