кругом вода стоит, на грунтовках – грязища. Доехали до крайнего населенного пункта, но как от него попасть в воинскую часть и где вообще дорога к ней – непонятно. Постучались в крайний дом. Тетка выходит. Спрашиваю, где воинская часть. Она посмотрела на нас, на нашу буханку, говорит:

— Машина, которую вы ищете – это Петькина, она не военная, а просто он у них ее держит. Воинская часть вон, за рекой, но вы рановато приехали, недели через две только можно будет туда попасть.

Мы, удивленные:

— Почему?

Тетка, не меняясь в лице:

— Автопарк части находится на излучинее, в обычное время там дорога к ним есть, а сейчас вода поднялась, и они теперь на острове. Служивые себе еще в советское время мост на этот случай построили, но его позавчера УКРАЛИ.

И глядит на наши вытянувшиеся морды. Я пытаюсь представить себе воровство моста, но у меня не получается. Ни технически, ни визуально. И главное – зачем?!

Тетка, ухмыльнувшись, объяснила:

— Часть была богатая, они сделали мост навечно – алюминиевым. Опоры обычные, бетонные, а сам пролет – цельно алюминиевый. Позавчера Гришаня из соседней деревни с другом вечером подъехали на тракторе и сдернули мост с опор, оттащили в сторону подальше и болгаркой на куски всю ночь резали, продать в цветмет хотели. Военные утром очень удивились, когда моста не увидели, но по следам быстро нашли. Сразу вызвали скорую и подготовили Гришаню с другом к ее приезду. Врачи, говорят, аж залюбовались. Мост кусками там все еще лежит, но вы по нему не проедете. Вы приезжайте попозже, когда вода сойдет…

Тетка ушла. Мы молча посмотрели друг на друга и поехали смотреть на украденный мост. Зрелище фееричное: на берегу валяются куски алюминиевого моста, который допиливают болгарками несколько солдат, а рядом стоят два сержанта и контролируют процесс. Мы опять не поняли его направленность, вроде варить там или склепывать обратно надо было бы... Сержанты сказали, что командование решило поставить новый мост в течении лета, а этот, раз уж его раскурочили, дорезать и сдать туда же, куда и собирался Гришаня. Семь тонн алюминия, тыщ 250 должны дать… "А как вы к себе попадаете? " — спросил я. На лодках, ответили мне, и послали нафиг, так как нарисовалось командование.

Мы под впечатлением молча залезли в свою машину и поехали домой. Отъехав несколько километров, товарищ резко тормознул, бросил руль и махая лапами начал поливать командование части разными витиеватыми лукамудищевскими эпитетами. Когда сквозь них просочился смысл, я чуть из машины не вывалился от смеха: оказывается, он прикинул, что если сдать люминий в известном ему пункте в Москве, то можно получить до 400 тысяч! И он уже собирался разворачиваться с коммерческим предложением к командованию части. Еле уговорил его, мол, без нас разберутся… Так мы и не попали к моей первой потенциальной машине. Ей стала потом другая. А спустя лет десять я был в тех краях и заглянул посмотреть, что там да как. Грустно – не моста, ни части…

знал.

"Работа была исполнена, но во всё время работы бабы ругались немилосердно — как умеют ругаться только бабы — всё кляли мужиков, зачем те взяли эту работу: "вот, взяли работу, чтобы им, чертям, пусто было", "работай теперь на них, чтоб им животы выело", и т. д. и т. д. , безостановочно, целые дни.

Мужики отшучивались: "не на нас работаешь, а на свою кишку — ведь жрала зимой хлеб". "Да, жрала, — ворчит баба, — чтоб тебе этот хлеб поперёк горла стал — сами пьянствуете, а тут убивайся". "Ну, ну, работай, — возражает мужик, — знаю я тебя — тебе бы только сидеть да хлеб на г… перегонять, ленива дюже".

И на работе, и идучи с работы, и дома бабы без умолку точили мужчин. Те отбивались, отшучивались, однако же бабы пересилили, во всех делах, где задет бабий интерес, бабы всегда осиливают мужиков, и тот, кто заводит какое-нибудь новое дело, чтобы иметь успех, должен прежде всего обратить внимание, насколько будут задеты бабьи интересы в этом деле, потому что вся сила в бабах, что и понятно для каждого, кто, зная положение бабы в деревне, примет во внимание, что 1) баба не платит податей и 2) что бабу нельзя пороть. Оно, правда, и мужика нельзя выпороть без суда, но ведь устроить суд ничего не стоит".

Эта цитата кончилась, но интересные факты не заканчиваются, из наблюдений Александра Николаевича следует: всё, что баба зимою заработает на стороне, поступает в её собственность. Мужчина ничего не даёт бабе на покупку одежды, баба одевается на свой счёт, мало того, баба должна одевать своего мужа и детей. Волна и лён достаются бабе в сыром, неотделанном виде. Баба должна расчесать волну, вытрепать и вычесать лён, прясть и выткать полотно, сукно, материю для юбок. Баба должна одеть мужика, то есть приготовить ему рубашки и портки, должна одеть себя и детей, а всё, что у неё останется — деньги, вырученные от продажи сческа, лишние полотна, намётки и пр. , — составляет её неотъемлемую собственность, на которую муж не имеет права.

Точно такую же собственность бабы составляет всё то, что она принесла с собою, выходя замуж, что собрала во время свадьбы, все те копейки, которые заработала, собирая ягоды и грибы летом и пр.

Энгельгардт пишет: "Баба всегда падка и жадна на деньги, она всегда дорожит деньгами, всегда стремится их заработать. Между мужиками ещё встречаются такие, которые работают только тогда, когда нет хлеба, а есть хлеб, проводят время в праздности, слоняясь из угла в угол, между бабами — никогда. Баба подвижна, охотно идёт на работу, если видит себе в том пользу, потому что у бабы нет конца желаниям, и, как бы ни был богат двор, как бы ни была богата баба, она не откажется от нескольких копеек, которые достаются на её долю, когда дарят на свадьбе игрицам, величающим молодых и гостей. Баба всегда копит, уже маленькой девочкой она бегает за ягодами и грибами, если есть кому продать их, и копит вырученные деньги на наряды — на платки, крали. Вырастая, она копит на приданое, и деньги, и полотна, и намётки, и вышиванья. Выйдя замуж, баба копит на одежду себе, детям, мужу. Замечательно, что баба считает себя обязанною одевать мужа и мыть ему белье только до тех пор, пока он с нею живёт. Pаз муж изменил ей, сошёлся с другою, первое, что баба делает, это отказывается одевать его: "живёшь с ней, пусть она тебя и одевает, а я себе найду". Угроза эта обыкновенно действует очень сильно.

Под старость баба копит себе на случай смерти: на гроб, на покров, на помин души. В дворе нет денег для уплаты повинностей, нет хлеба, а у бабы есть и деньги, и холсты, и наряды, но все это — её собственность, до которой хозяин не смеет дотронуться. Хозяин должен достать и денег, и хлеба, откуда хочет, а бабьего добра не смей трогать. Бабий сундук — это её неприкосновенная собственность, и если муж, возьмёт что-нибудь из сундука, то это будет воровство, за которое накажет и суд"

Вот так вот. А вы говорите: феминистки в Европе…