на фронт. В Гражданскую какое-то время воевал за наших, потом дезертировал – нельзя Русским воевать против Русских. Тщательно скрывал этот факт, в анкетах писал – "красноармеец".

Тем не менее, в сорок первом попал в списки (настучал кто-то?) избранных, получил статус "Враг народа", и списком же был приговорён к расстрелу. Ни суда, ни приговора – решением особой тройки. Перестарались, дед никогда не был против власти.

Хорошо, вовремя предупредили — успел уйти – вначале просто копать всякую фортификацию, потом — прислонившись к медицинской части, поближе к передовой, и уже оттуда -на фронт, в боевое подразделение.

Награды — Орден Красного Знамени; Орден Отечественной войны I степени; Орден Отечественной войны II степени; Орден Красной Звезды; Медаль "За отвагу"; Медаль "За боевые заслуги".

Информация только из архивов – и найдено всё это было с большим трудом, и гораздо позже. Приведу строчку из последнего наградного листа — "при овладении безымянной высотой, первый со своим отделением ворвался в траншеи противника и принял траншейный бой, при этом в рукопашной схватке лично истребил семнадцать фрицев. При отражении контратаки противника, личным примером героизма, несмотря на свой возраст, воодушевил бойцов на героизм и отвагу, истребил ещё шесть солдат и офицера, сам при этом пал смертью храбрых. Достоин награждением правительственной наградой – орденом Отечественной войны посмертно. "

Наград его никто никогда не видел – некому ни получать, ни передать было. Похоронен в братской могиле с мемориалом памяти – Пустошкинский р-н, дер. Сергейцево. Это примерно на границе Россия- Белоруссия- Латвия.

Отец. 1925 – 1995.

Призван в 1943-ем году, школа младших командиров, в звании старшего сержанта был направлен на Второй Украинский фронт, командиром пулемётного расчёта.

Повоевать ему пришлось недолго – весной сорок четвёртого, под Новомиргородом был тяжело ранен. Контузия, правое ухо не слышит – лопнула перепонка, несколько серьёзных осколочных проникающих, оторвано два по полпальца на правой руке.

От инвалидности отказался, после излечения, ограниченно годным, до декабря сорок пятого служил во втором эшелоне.

Награды – медаль "За отвагу", медаль "За победу над Германией". Перечисляю только боевые, там ещё юбилейных два десятка, и орден.

Заканчивал Ленинградский Военно- механический институт, специальность- ракетостроение, а так как это настолько режимный факультет, что даже названия предметов в дипломе не перечислены, он и столкнулся с тщательной проверкой на лояльность – вот там, в особом отделе, отца и познакомили с выпиской из протокола "особой тройки".

Со слов отца, цитирую – "…но так, как отец ваш, вину свою кровью, так сказать, искупил, да и вы воевали, и кровь проливали, то учитесь. Но помните, что сыновьям врагов народа в нашей стране высшее образование не положено…"

Мать. 1926 – 2014

В блокаду им, комсомольцам, выдали оружие и сформировали отряды по охране околостратегических объектов – склады, железнодорожные разъезды, даже перекрёстки дорог. Никто в семье никогда не рассказывал, что это была за перестрелка, но мать с семнадцати лет жила с простреленной головой, и без левого глаза.

От инвалидности отказалась. После госпиталя была эвакуирована в Ярославскую область, работала бригадиром трактористов.

Никогда не полученные награды, на которые она имела полное право – медаль "За оборону Ленинграда", медаль "За победу над Германией".

Дядька. 1913 – 1997.

Он мне не родной, муж материной сестры, но люди с такой биографией безусловно заслуживают памяти.

Простой деревенский парень, образование- три класса, в тридцать первом году его призвали на службу во флот. Служили тогда матросы семь лет. За это время дядька два раза сделал кругосветку, посмотрел на мир. Демобилизовался в тридцать девятом, устроился на работу, женился, сын у него родился.

В сорок первом, в августе, после перехода Балтийского флота из Ревеля (Таллина) в Кронштадт (дядька попал в Таллине в береговое охранение) после контузии, вместе со всем подразделением попал в плен.

Из плена бежали, пробивались к своим, были снова схвачены. Снова пытались бежать, после того, как их поймали, всех вывели на расстрел.

И расстреляли.

Дядька чудом остался жив, контужен пулей в висок. В числе гарнизона (это был небольшой посёлок в Псковской области) присутствовал остзейский немец – ефрейтор, уже не помню, то ли Шульц, то ли Штольц. По Русски говорил. Пошутить любил – "А ты, говорил, везучий, оказывается?".

Всего он пережил четыре расстрела. Вероятно, это были шутки ефрейтора – выведут в компании приговорённых, поставят к стенке, дадут залп, дядька стоит, ни жив ни мёртв, Шульц подойдёт, вытащит пистолет, щёлкнет незаряженным в висок, и смеётся счастливый – "Я же говорил, что ты везучий! "

Сколько может такое вытерпеть человек? Дядька разорвал кальсоны на полоски, свил шнурок, сделал петлю, зацепил шнурок за оконную решётку – а тут в подвал узелок тайком бросили – немного хлеба, клок газеты, спички, махорка.

Ну, заплакал, говорит, и раздумал вешаться. Всю жизнь потом жалел, что так и не нашёл способа вернуться в тот посёлок, найти эту женщину, спасибо сказать – там только одна и была такая, что могла это сделать.

Позже его, в числе других военнопленных отправили в Саласпилс – это под Ригой.

Если в бараках бытовиков – а свозили их туда со всей Восточной Европы, были вполне приличные условия, то отдельная зона – для бывших красноармейцев – это было хуже ада. Почти не кормили, ни о какой медицинской помощи раненым и больным не было и речи, "… раз там в неделю может, посрать (он так рассказывал) захочется, тесёмки на штанах развяжешь, концы в зубы, руками за ствол дерева ухватишься, и приседаешь. Если за дерево не держаться, обратно встать не сможешь – так ослабел…"

В конце концов дядька "дошёл" полностью. Уже не вставал. Под мышками лимфатические узлы распухли – сучье вымя называется – руками двигать невозможно.

В Саласпилсе было две программы "полезного" использования доходяг – донорами крови, и на откорм овчаркам. Считалось, что воспитать пса действительно злобным можно, если кормить его живой человечиной.

И кормили. Именно живой — собаки, чтобы пообедать, должны были вначале разорвать человека.

Почему дядьку собаки жрать не стали? Он думает, что из за запаха – из за воспаления лимфатической системы. Не выглядел он для псов живым.

Кинологи не охрана – им с полутрупом возиться неохота. Просто вытащили из загородки, и оставили умирать на травке.

В тот день в бытовом бараке умер уголовник, известный взломщик, Чех, Ян Ковальчик. (В фамилии точно не уверен). А в Саласпилсе номера на руке не кололи, ограничивались нашивками на одежду.

Бытовики просто переодели робы, Ковальчика с красным треугольником на куртке бросили на землю, а дядьку – уже с зелёным, бытовым, утащили к себе в барак.

Врач- Француз из Красного Креста делал операцию, неделю дядька лежал под капельницей, глюкозу кололи от истощения, потом просто обычная еда. Так и выжил, но стал Чехом, Яном Ковальчиком.

В сорок четвёртом лагерь был перемещён в Западную Германию, и в сорок пятом они попали в Американскую зону. Получай справку, вся Европа перед тобой открыта.

Дядька несколько месяцев доказывал особистам, что он вовсе не Чех, а бывший Советский военнопленный Стручков Иван Николаевич. И доказал. На десятку общего режима. Которую и отбыл от звонка до звонка.

Всё, что у него осталось от плена – это прилипшее намертво имя – Ян.

Возвращаться ему было некуда, семья о нём за пятнадцать лет забыла, сын ему был просто чужой – да и не помнил совсем, жена давно замужем за другим, брат в Москве сунул сто рублей, сказавши –"Лучше бы ты на самом деле умер".

Как он с моей тёткой познакомился, я не знаю, но вот поженились (она вдова была), и прожили вместе много лет.

Откуда я всё это знаю в таких подробностях? А мы дружили. Ему под старость сильно не повезло, отравился какой- то дрянью – он кочегаром в котельной на химкомбинате работал, была авария, выхлоп газа.

Лежал в ожоговом центре, кожи выше пояса почти не осталось. Откачали. Но лечение было таким, что почти перестали работать суставы – чем дальше от центра, тем сильней. Ходил еле- еле. Пальцами двигать не мог вообще – как резиновые были — хлеб брал двумя руками.

Накормить и обслужить тётка его ещё могла, а вот затащить в ванну, и вытащить оттуда – ей уже было тяжело, поэтому мыть дядьку приходил я. Несколько лет, по выходным. Вот там он мне всё это и рассказывал. "…жаль, малограмотный я, если всё записать, что пережить пришлось, такой роман бы получился…"

Я его всю жизнь называл — дядя Ян.

Эти короткие очерки – мой долг памяти перед близкими, перед поколением, победившим в той войне. Мы остаёмся людьми, пока помним, и пока жива связь поколений- мы непобедимы. Надеюсь, мои внуки будут рассказывать это своим детям. А сохранившиеся награды и документы передам по наследству.

Там крики, стоны, а он идет на лестничную площадку и трясущимися руками закуривает... Вдруг видит по лестнице поднимается его жена с сумками.

Он: "Ты здесь?! А там?... "

Она: "Я? С работы... Кстати, к тебе сестра с мужем приехала... "

—————

Супружеская чета Муравьевых нравилась всем. Она-красивая натуральная блондинка, ноги от коренных зубов, на удивление добра и приветлива.

Чем, как известно не особенно страдает подавляющее большинство красивых женщин. Он-статный, подтянутый, мужественный капитан-лейтенант, тоже не обделенный мужской привлекательностью. Семья жила душа в душу и поводов для сплетен не давала. По магазинам Стас и Лариса ходили держась за руки как пионеры, порознь их почти не видели, и вообще их пара излучала просто ауру любви и благоденствия. Идиллия одним словом. С годами чувства не слабели, а только крепли на зависть окружающим. За семь лет между ними ни разу не пробежала черная кошка. Единственное, что Стас посматривая вокруг, понемногу, глубоко в себе начал мучиться вечным спутником семейного счастья-ревностью. Будучи по природе человеком выдержанным Стас не позволял этому пороку выплеснуться наружу давя все сомнения в себе.

Хотя кто знает, какие бури бушевали в глубине души подводника, видя восхищенные взгляды мужчин направленные на жену, и слушая комплименты и любезности сослуживцев на праздничных саммитах. Но тем не менее внешене заметно не было, и даже Лариса сомнений и тревоги мужа не замечала, да и не хотела. А вот Стас незаметно созревал, прямо как прыщ перед тем, как лопнуть.

Корабль уходил в море на контрольный выход. Схема отработанная и привычная.

Десять дней тревог и нервотрепки плюс десять бессонных ночей. Рано утром Стас попрощался с женой, поцеловал спящего сына, и пообещав вернуться через десять суток отправился выполнять конституционный долг. Моря выдались нелегкие, то тут, то там намертво отказывалась работать матчасть.

Стас служил в ьмеханических силахь и порядком намучился днем и ночью латая капризную технику. Тем обиднее было решение старшего на выходе командира дивизии на седьмой день идти в базу, по причине массовой неисправности технической части корабля. Злость и раздражение Стаса скрашивала лишь одна мысль: теплый бок жены стал на три дня ближе.

А так, как на мужское достоинство и силу соскучившийся каплей не жаловался, то весь путь домой провел на подъеме, рисуя в мыслях одну картину за другой.

По традиции в базу вернулись поздно вечером. Когда чехарда с выводом

ГЭУ закончилась, Стас даже не опрокинув традиционную стопку спирта за прибытие, словно жеребец поскакал домой. Смакуя процесс возложения головы на пышную грудь законной супруги Стас домчался до дома, рывком поднялся на третий этаж и затормозил перед родной дверью.

Было начало второго ночи. ь Мои спять-подумал Стас. ь Не ждуть и представил как неслышно разденется и запрыгнет в постель к Ларисе, удивление той, и все последующее безобразие: Как можно аккуратнее вставив ключ дрожащий от нетерпения Стас тихонько повернул его и протиснулся в прихожую.

Механиком каплей был отменным, замок регулярно смазывал, и тот его не подвел.

К большому разочарованию жена судя по всему не спала. Из за неплотно прикрытой двери спальни падал луч света и что-то слышалось. Что именно

Стас не понял, и не раздеваясь, даже не снимая фуражки на цыпочках подкрался поближе. Под ложечкой засосало. Сквозь створ двери его глазам предстала картина не снившаяся даже в самом страшном сне. Горел ночник.

На его супружеском ложе бесстыдно раскинув ноги и раскидав по подушке белокурые волосы лежала женщина. Все остальное закрывала фигура обнаженного мужчины ритмично задиравшего зад к потолку. Женщина стонала во весь голос, его жена стонала как, как никогда не стонала с ним. Стас был убит на месте. Вся жизнь рухнула в одночастье. Сколько он простоял в полупарализованном состоянии неизвестно. Но когда Стас очнулся за свои поступки он уже не отвечал. В милицейский протоколах это называется ь: в состоянии тяжелого душевного потрясения: ь. Охваченный пламенем мщения за поруганную супружескую честь Стас начал судорожно искать кобуру на поясе. Ее естественно не было. Кортика тоже. Стас ринулся на кухню.

Первое, что попало под руку была вилка. Красивая мельхиоровая вилка из набора подаренного им на свадьбу. Зажав в крепкой офицерской руке неуставное холодное оружие Стас метнулся обратно к спальне. Ворвавшись как торнадо в обитель изменщицы, перехватив для верности вилку второй рукой, униженный офицер от души размахнулся и: Рука оскорбленного военного не дрогнула. Вилка описав широкую дугу почти полностью погрузилась аккурат посередине движущихся ляжек прелюбодея. Описать раздавшийся после удара крик я не решусь. Ветеран войны приехавший в гости к сыну, в квартиру по соседству, переживший блокадный Ленинград и штурм Берлина рассказывал, что проснулся с криком ьБомбы!!! ь и поднял на ноги всю семью. Причем в отсутствии бомбежки и пострадавших его убеждали всей семьей минут сорок. И хотя спать он потом лег, но в отсутствии погибших и разрушений сомневался до самого отъезда. У соседей сверху описались дети, и чуть не наложили в штаны родители по причине непередаваемого ультразвукового воздействия. А овчарка других соседей выла до утра, оплакивая чью-то собачью жизнь.

Оставив орудие мщения торчать в анусе осквернителя, Стас резко развернулся и почти строевым шагом вышел из спальни. У него оставалось одно желание: покинуть ставший чужим дом, хорошенько надраться и утром забрать вещи.

О содеянном Стас как то не задумывался. На удивление в прихожей уже горел свет. И еще в ней стояла Лариса собственной персоной, в домашнем халатике и с полотенцем на голове. Красивая и соблазнительная. Для потерявшего все жизненные ориентиры Стаса потрясений на этот вечер оказалось достаточно. Со стороны это напоминало детскую игру ьзамриь.

Онемению Стас не подвергся, но слова из себя выдавил с большим трудом.

— А там кто?

Дрожащая рука показала неопределенно назад.

— Да твой брат Сережка с женой. Его же к нам перевели. Я им спальню уступила, пока тебя нет. А сама с сыном.. Да, что за крики-то там?

— Я: понимаешь: тут: вилка:

— А я мыться ходила. Днем напор слабый, а ночью ничего. Слушай Стасик, у них кажется что-то случилось:

— Ага, -только и сказал Стас и грохнулся в обморок..

То, что брат переводится к ним, что у него жена тоже блондинка, что приехать они должны были именно сейчас Стас конечно помнил, но красная пелена упавшая на глаза заслонила все, да и кто бы мог подумать!

В итоге все закончилось лучше, чем можно было ожидать. Задницу Сереже заштопали. Военврач в госпитале с трудом выдернув вилку долго выражал восхищение богатырским ударом, а закончив операцию похлопал Сергея по филейной части и обрадовал:

— Геморроя не будет никогда! У тебя там труба, без сучков и задоринок.

Нефтепровод!

Помолчал, и хмыкнув записал в журнале, что больной сел на гвоздь. Сидеть на стуле по человечески Сергей разучился надолго. Первое время плакал, когда шел в гальюн по большой нужде, и рыдал когда возвращался. Потом привык. Сейчас и не помнит наверное времена, когда сравнивал унитаз с электрическим стулом. Сережиной жене Лене расклинившиеся ноги сводили четыре медсестры и хирург. Свели с трудом. А заикалась она всего три месяца. Да и то только в постели. В общем все закончилось хорошо. Как говориться малой кровью. Ячейка общества не распалась, семья сохранена.

Жизнь продолжалась. Стас и Лариса так-же гуляли держась за руки и воркуя словно голуби. Солнце так-же светило, и корабли так-же уходили в море.

Вот только Лариса стала убирать по шкафам все острое, вплоть до зубочистки, а Стас приходя домой звонил в дверь по пять минут, и ждал пока ему откроют.

Что касается Сергея и его жены, то они хоть и простили Стаса, но ночевать у брата никогда больше не оставались.

Анонимно