ногами.

Утром, после частичного пробуждения некоторых участников вчерашнего застолья, один из наших знакомых бродил по кухне в поисках чего-нибудь такого... прохладного и жидкого.:)

И нашел. Почти.

В холодильнике каким-то образом сохранилась не очень холодная, надо вам сказать, и не очень жидкая КУРИЦА.

Больше там ничего не оказалось, и мучимый жаждой друг решил сделать еще один подарок виновнику торжества и заодно на ближайший праздник 1 апреля.:)

После недолгих манипуляций с курицей, она оказалась: 1 — температуры человеческого тела и такого же цвета с синеватым отливом. 2 — без туловища. То бишь, одна голова.

После этих операций он тихо проник в комнату с виновником торжества, ти-и-и-ихо расстегнул ему ширинку (поручик, да как вы смеете?!?) и а-а-аккуратно поместил эту голову так, чтобы она, кх-кх, заменила, так сказать, ему его мужское достоинство.

Надо заметить, что шея этой головы почти идеально смотрелась вплоть до самой головы, в общем, вид получался потрясающе — футуристический!

Довольный своей шуткой, товарищ ушел продолжать искать что-нибудь. Холодное.

Прошло некоторое время, часть народа уже посмеялась над шуткой нашего друга и мирно пила вместе с ним минералку на кухне.

И тут раздался просто НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ вопль! Поперхнувшись минералкой, народ резво побежал в комнату, где спал виновник торжества.

И теперь картина маслом: просто О... ЕВШИЙ виновник торжества, продолжая лежать в такой же позе, только с головой, взглядом устремленной ТУДА, и вся гурьба в дверях наблюдает, как местный ЧЕРНЫЙ кот ест... ну в общем, сидя на коленях своего хозяина. Причем саму голову уже не видно…

Представьте себе ощущения человека после тяжелой попойки, который НЕ ЧУВСТВУЕТ, как у него жуют самое дорогое...:)))

затравленного взгляда отчаявшегося человека.

Я не двинулась с места, размышляя, что же могло привести ее в такое состояние? Вдруг она снова прошла мимо кафе. Она удалялась маленькими, быстрыми шагами. Как будто бежала от чего-то, в руках у нее уже ничего не было. Я выскочила на улицу. Напрягая зрение, прошла по темному переулку. В глубине одной подворотни я наметила сверток. Это был небольшой ящик из-под фруктов, набитый лохмотьями, а внутри спал, словно ангелочек, новорожденный младенец! Я повернулась и побежала, как сумасшедшая! Случаю было угодно, чтобы я догнала несчастную. Я схватила ее за руку и строго сказала:

"Сейчас же вернитесь за ним. И не стыдно вам! "

Я обидела ее, она заплакала. "Не зовите полицию... Не зовите, умоляю вас... " — непрерывно повторяла она.

Я отвела ее в переулок, положила ей на руки ребенка и выслушала историю, банальную, конечно. Её соблазнили и бросили, она родила, а семья выкинула ее на улицу без единого су. Тут в свою очередь заплакала я. Она была так молода. Ей не было еще девятнадцати лет! Такая худенькая, такая маленькая. Я сказала ей: "Подождите меня здесь". Поднялась в свою уборную, заполнила чек, бегом спустилась вниз и сунула ей в руку.

Я сказала: "Никогда не отчаивайтесь. Если вам что-нибудь понадобится, нажмите звонок у моих дверей. Вам откроют, и мой дом будет вашим".

Она взглянула на чек — миллион!

Я только услышала: "О, мадам! Мадам... "И она пустилась бежать.

Через два года она мне написала, что вышла замуж. Свою дочь назвала Эдит. В конверте был маленький медальон-амулет – с единственным выгравированным словом: "Спасибо". Этот медальон всегда при мне.

я вас люблю!". Надпись эта была сделана желтой брызчатой струей, достаточно горячей, судя по глубине проникновения в сугроб.

Теперь, значит, представьте себе такую картину. Мужская половина обитателей Мурашей корчится от хохота. Ойло с каменным лицом расхаживает среди них и приговаривает: "Это, знаете ли, уже безнравственно. Писатели, знаете ли, так не поступают...". Женская половина брезгливо морщится и требует немедленно перекопать и закопать эту гадость. Вдоль надписи, как хищник в зоопарке, бегает взад и вперед Рогожин и никого к ней не подпускает до прибытия следственных органов. Следственные органы не спешат, зато кто-то услужливо делает для Рогожина (и для себя, конечно) несколько фотоснимков: надпись, Рогожин на фоне надписи, просто Рогожин и снова надпись. Рогожин отбирает у него кассету и мчит в Москву. Сорок пять минут на электричке, пустяк.

С кассетой в одном кармане и с обширным заявлением на Петеньку — в другом Рогожин устремляется в наш секретариат возбуждать персональное дело и диффамации. В фотолаборатории клуба ему в два счета изготавливают дюжину отпечатков, и их он с негодованием выбрасывает на стол перед Федором Михеичем. Кабинет Федора Михеича как раз в это время битком набит членами правления, собравшимися по поводу какого-то юбилея. Многие уже в курсе.

Стоит гогот. Фотографии разбегаются по рукам и в большинстве своем исчезают.

Федор Михеич с каменным лицом объявляет, что не видит в надписи никакой диффамации. Рогожин теряется лишь на секунду. Диффамация заключена в способе, каким произведена надпись, заявляет он. Федор Михеич с каменным лицом объявляет, что не видит никаких оснований обвинять именно Петра Скоробогатова. В ответ Рогожин требует графологической экспертизы. Все валятся друг на друга. Федор Михеич с каменным лицом выражает сомнение в действенности графологической экспертизы в данном конкретном случае. Рогожин, горячась, ссылается на данные криминалистической науки, утверждающей, якобы, будто свойства идеомоторики таковы, что почерк личности остается неизменным, чем бы личность не писала. Он пытается демонстрировать этот факт, взявши в зубы шариковую ручку, чтобы расписаться на бумагах перед Федором Михеичем, угрожает и вообще ведет себя безобразно.

В конце концов Федор Михеич вынужден уступить, и на место происшествия выезжает комиссия. Петенька Скоробогатов, прижатый к стене и уже слегка напуганный размахом событий, сознается, что надпись сделал именно он. "Но не так же, как вы думаете, пошляки! Да разве это в человеческих силах?"

Уже поздно. Вечер. Комиссия в полном составе стоит на крыльце. Сугроб еще днем перекопан и девственно чист. Петенька Скоробогатов медленно идет вдоль сугроба и, ловко орудуя пузатым заварочным чайником, выводит: "Рогожин, я к вам равнодушен! ".

Удовлетворенная комиссия уезжает. Надпись остается.

(c) Стругацкие